чувства-пропаганда

      Обстановка на площадке накаляется, и Донхек не может не чувствовать напряжение, которое, кажется, заражает всю команду — времени остается не так много, а команда из интернациональной школы уверенно лидирует уже достаточно долго для того, чтобы Донхек и его приятели окончательно растеряли остатки жажды победы и огня в глазах. После вчерашней сидровой попойки, кажется, окосела лишь орда под предводительством Марка; китайцы же, наоборот, полны сил и сфокусированы, словно киборги. Янян бросает на Донхека сочувственные взгляды — наполовину иронично-троллящие, наполовину искренние — после каждого забитого ими мяча. Донхеку не остается ничего, кроме как, пожимая плечами, вздыхать; он, конечно, всю игру отчаянно пытается выпрыгнуть из собственных штанов, таща за собой всех остальных, и у него иногда это вполне получается — добрая половина всех забитых их командой мячей по праву принадлежит ему, но этого по-прежнему мало. Джисон и Ченле всю поездку в принципе всерьез не воспринимают с самого начала, Ренджун сейчас не в лучшей физической форме, а у Марка, похоже, в жизни такая неразбериха творится, что победа в очередном (пусть и довольно-таки важном) пацанском волейбольном побоище в рейтинге его приоритетов занять достойную позицию шансов не имеет. В какой-то момент Донхек забивает (не мяч, к сожалению) тоже, и остаток матча доигрывает чисто формально.       Они с треском проигрывают.       — Жду тебя вечером у себя, — шепчет после игры Донхеку Янян, пока они пожимают друг другу руки. — Заскочишь?       Донхек рассеянно кивает.

***

      Среди потока мыслей, обуревавших его мозг настойчивым штурмом, не единожды проносятся догадки касательно того, что же могло послужить причиной столь явных взаимных претензий Марка и Децзюня; правда, каждое из предположений кажется слишком бредовым и надуманным, поэтому идею докопаться до правды самостоятельно Донхек оставляет, решая между делом спросить у Яняна, что же случилось на самом деле. Первая половина сегодняшнего дня успевает пролететь, словно во сне, и Донхек не сразу осознает, что они действительно проиграли; ему по-прежнему кажется, что самый важный матч только должен вот-вот состояться. Ребята из команды мельтешат, словно муравьи, и Донхек, возвратившись в свой номер после депрессивного собрания лузеров, в сомнамбулическом состоянии кидает вещи в надувающийся, словно воздушный шарик, потрепанный жизнью рюкзак. Марк ведет себя как обычно, никакими внешними симптомами не выказывая того, что о вчерашнем разговоре он помнит хоть что-то; Донхек не знает, притворяется он, или же алкоголь действительно вымыл из мозга все воспоминания о признании в собственной любовной неудаче.       — Я ставлю будильник на семь, ты поставь тоже, на всякий случай, — нахмурившись, бурчит Марк, неаккуратно складывая мятые футболки в хаотические тряпичные комья, — хорошо?       — Да, конечно, — отвечает Донхек, свесив ноги с кровати. Он долго смотрит на Марка, сам того не замечая; вот он сидит рядом, в каком-то метре от него, но мыслями находится где-то очень далеко, и Донхек, кажется, догадывается, по какому пути блуждает его сознание. В какой-то момент Донхеку кажется, правда, что вчерашнего разговора вообще не было, и полупьяное признание Марка ему вообще просто приснилось. Такое с ним бывало и раньше; классе в четвертом, когда им с Джэмином было лет по десять, не больше, тот после уроков рассказал ему о том, что Сынван, их учительница искусствоведения, кажется, встречается с девушкой — и на следующий день эта информация показалась Донхеку настолько невероятной, что ему было одинаково тяжело как и поверить в то, что Джэмин действительно поведал ему сей секрет вчера, пока они, сидя на трубах за школой, пили апельсиновый палпи, так и переспросить у него, имел ли место этот разговор в реальности или нет. В том, что это был не сон, а вполне себе реальное событие, Донхек убедился позже, когда, зависая в соцсетях, набрел на скромную страницу Сынван с шестью друзьями и тремя подписчиками и увидел на недавно выложенных фотографиях ее, обнимающей миловидную девушку примерно того же возраста, что и Сынван; и, судя по всему, она не приходилась ей ни сестрой, ни просто подругой.       В случае с Марком ситуация была похожей, но Донхек, зная неустойчивость своего разума и его связи с реальностью, все-таки вспоминает детали, убеждающие его в том, что разговор действительно состоялся; на Марке все та же бежевая футболка с логотипом какого-то известного бренда слева на груди, да и про то, что ему нравится Тэен, Донхек знал до этого. Значит, все это произошло на самом деле, прокручивает Донхек в голове, по-прежнему вперив взгляд в заторможенно перебирающего одежду Марка.       — Ты чего? — хмурит брови Марк, но Донхек чувствует, что недовольство старшего направлено не на него, а, скорее, на самого себя. — Что-то сказать хочешь?       — Просто задумался, — залезает с ногами на кровать Донхек, складывая руки за головой. — Обидно, что все так получилось.       — О чем ты?       Понятно. Мысли Марка, видимо, не были заняты самобичеванием по поводу проигранного матча.       — О том, что мы сегодня полными лохами были. Мы ведь могли их победить.       — Это я виноват. Я сам был не свой, что уж говорить о несобранности других, — отвечает Марк, оставляя Донхека в догадках — была ли эта реплика отсылкой ко вчерашнему разговору, или же Марк просто говорит первое, что придет ему в голову.       — Я могу чем-то помочь? — осторожно спрашивает Донхек, сминая подушку. — Мне правда тяжело смотреть на то, как ты... убиваешься.       Марк ударяет кулаком по груди.       — Все нормально. Сам справлюсь. Но спасибо.       Остаток времени они проводят молча, каждый погруженный в свои размышления, не обращая друг на друга внимания; Донхек понимает, что Марка сейчас лучше не трогать, смысла в этом все равно нет — от любого проявления помощи он откажется, да Донхек и не знает, какую помощь он может предложить. Хочешь, засосемся, пусть Тэен знает, что потерял — ну, просто смешно, да и целователь из Донхека такой себе. Наверное. Никто пока не имел возможности быть осчастливленным подобным образом, и Донхек, если честно, уже успел заработать парочку комплексов, касательно собственной перезрелости и вытекающей из нее неопытности — даже Джэмин успел наиграться в бутылочку на Дне рождения двоюродного брата прошлым летом, поэтому Донхеку казалось, что среди всех семнадцатилетних подростков на этой планете единственным нецелованным оставался он — один-одинешенек, капитально отставший от жизни и не поспевающий за ровесниками в безумной схватке не щадящего никого любовного фронта. Марк точно целовался с кем-то, Донхек в этом уверен; Марк просто не мог не. Донхек продолжает искоса смотреть на Марка, но так, чтобы тот не заметил; не хватало очередных напряженных вопросов, мол, чего смотришь, хочешь что-то по существу сказать или нет?       Набив до отвала свой престарелый рюкзак, Донхек беззвучно выскальзывает из номера, пока Марк где-то пропадает; по заглушающей шаги ковровой дорожке он бежит на четвертый этаж, моля всех богов о том, чтобы их с тренером пути не пересеклись, потому что получать смачный нагоняй за беспричинную активность после отбоя желания у него нет совершенно.       — Endlich, mein Freund, — спешно открывает дверь Янян. — Хеныч свалил, так что сегодня мы с тобой вдвоем зажигаем. Правда, без алкашки, остатки были конфискованы, а новым запастись не удалось...       Донхек, оглядываясь, заходит в номер, который представляет из себя отзеркаленную версию их с Марком комнаты; обои тут, правда, не кислотно-неоновые, как у них, а темно-бордовые, но бардак царит примерно такой же — типичное холостяцкое логово.       — В процессе сборов, поэтому как-то так, — оправдывается Янян, заглядывая в холодильник и грустно протягивая Донхеку выуженные оттуда две бутылки концентрированного сока, — сегодня как-то так, но, может, так даже лучше.       — Я тоже так думаю. Из-за бухла одни проблемы... У меня по крайней мере, — вздыхает Донхека, водружаясь на неприбранную кровать Хендери.       — Заодно избежим участи повторения ошибок наших старших, кхм-кхм, товарищей.       — Ты о чем?       — А ты не понял еще?       Донхек отрицательно кивает, делая глоток сока и слегка морщась из-за кисловатого вкуса. Янян улыбается, словно акуленок, и залпом выпивает весь сок.       — Ты, наверное, уже заметил, что Децзюнь и Марк друг на друга чуть ли не шипят, как кошаки, которые территорию не поделили, — начинает повествование он. — Как бы тебе это сказать... Год назад, когда ты, как я понимаю, еще не играл в волейбол, мы такими же составами играли на областных — ну, почти такими же, у вас еще был Джэхен, а у нас Сычен, они оба выпустились в конце прошлого года. Марк еще не был капитаном, Децзюнь тоже, в общем, челики к успеху еще прийти не успели. В общем, неважно это все. Мы накануне всегда устраиваем легкую попойку, это уже традиция — такая себе, конечно, но обычаям мы стараемся не изменять. Ладно, ближе к делу. Наклюкались мы, кто сильно, кто не очень, но еще в номере при всех Марк лез к Децзюню просто нереально, мы даже шутили, мол, вы еще в десны начните тут долбиться. Ржали как кони. Но они слишком буквально восприняли наши подколы и потом в нашем с Децзюнем номере сосались так, что весь этаж ходуном ходил. Я их видел и никому не сказал, но все и так на следующий день знали, потому что Децзюнь завел разговор, мол, кто мы друг другу, а Марк тогда сходил с ума по какому-то челу из школы, учителю вроде, поэтому Децзюнь был жестоко отшит... Если коротко, то как-то так.       — А потом?       — А потом мы еще и проиграли, и из-за этого Децзюнь окончательно взъерепенился, хотя, в общем-то, Марк ему ничего не обещал, насколько я понял. Он просто такой... романтик, знаешь. Ищет большую и светлую любовь один раз и на всю жизнь.       — И нашел?       — Конечно, уже год на Марка дуется, но, думаю, по-прежнему к нему неровно дышит. Как будто мир клином на этом Марке сошелся, честное слово... Я не понимаю, чего все по нему с ума сходят. Куча понтов, а на деле никакой big dick energy.       Донхек закусывает губу, думая о том, что сам входит в число этих падающих штабелям перед Марком поклонниц и поклонников, но Яняну сообщить это не решается. Да и зачем...       — Я тоже не понимаю, — соглашается Донхек, хотя и чувствует, что Янян его сканирует насквозь, словно сотрудник аэропорта на досмотре, разве что сейчас ему не нужно разуваться и снимать ремень, — а Децзюнь красивый, кстати.       — Ну еще бы... Он сам на себя в зеркало насмотреться не может, — смеется Янян, — короче, вот такие пироги. Boyhood is a spectrum... Утром ты играешь в волейбол, а вечером сосешься с классовым врагом.       — Я вообще никогда ни с кем не целовался, — неожиданно для самого себя выдает Донхек.       — Я бы предложил тебе это исправить, но я по девочкам.       — Да я тоже.       Янян вертит в руках пустую бутылку, перекидывает ее из руки в руку, бросая на Донхека задумчивые взгляды.       — Ты какой-то скрытный. Я тебя, конечно, не провоцирую на откровения, мы знакомы-то четыре дня от силы, но...       Донхек и сам это прекрасно знает, потому что слышал подобные фразы за всю свою жизнь столько раз, что пальцев обеих рук не хватит, чтобы пересчитать — эмоционально замкнутый, закрытый, бревно в общении — и так далее по списку. Даже от Джэмина в его адрес не раз прилетали шуточные, но все же обвинения в том, что Донхек всегда рассказывает о себе немножко меньше, чем собеседник, закрывается в собственном непробиваемом коконе и редко рассказывает о своих чувствах, из-за чего у Джэмина постоянно складывалось ощущение того, что сам он дико овершерит. Донхек убеждал его, что он просто такой сам по себе и целей нарочно кого-либо обидеть, конечно же, не ставил никогда; Джэмин понимающе кивал, но чувство вины Донхека покидало далеко не сразу.       Донхек замечает, что все мысли о Джэмине постепенно переходят в форму прошедшего времени, и это убивает его куда сильнее, чем то, что Марк, например, до сих пор влюблен в Тэена, а самый ответственный матч бесповоротно проигран; ему вообще начинает казаться, что прерывание дружбы — процесс куда более болезненный, чем переживание разбитого сердца или неудавшийся карьерный этап.       — Ты не первый, кто мне это говорит. Но я правда стараюсь исправиться.       — Ты никогда не думал, в чем причина?       Донхек думал, конечно, но так ни к чему конкретному не приходил — истоки всего, наверное, ведут в детство, но никаких особенно травмирующих событий из первых лет своих жизни ему на ум не приходило, как он ни напрягал память. Так, всего по чуть-чуть — отношения с родителями не были простыми, но изуверствами они не занимались, поэтому Донхек приходит к выводу, что он стал таким сам по себе. В конце концов, не всем же людям быть, словно открытая книга.       — Я думал, мы тут посплетничать собрались, а ты мне сеанс психоанализа устраиваешь, — смеется Донхек, и Янян смеется в ответ.       — Ну, если хочешь сплетен, то могу рассказать тебе, как Хендери и Децзюнь обожрались собачьими снеками прошлым летом, а потом оккупировали на полдня все уборные.       Донхек и Янян сидят до полуночи, пока в номер не возвращается крадущийся Хендери. Когда Донхек заползает в свой номер, Марк уже спит — Донхек, стараясь не шуметь, запрыгивает под одеяло, думая об однодневном романе Марка и Децзюня, и решает, что это лучше, чем ничего. Проваливаясь в сон, он решительно решает переходить в наступление и действовать.