Мой сосед — фея!

В период простуды всё вокруг становится странным, точно заглядываешь в параллельную реальность. Взгляд выцепляет светлые пятна и растягивает их, как программная ошибка растягивает окошки в старой винде. Свет приобретает рекордно низкую скорость, и звуки окружения доходят до тебя куда быстрее картинок. Но и звуки другие — медленные, тягучие. Кухонные часы тикают раз в две секунды. Это ночной дозор, всем выйти из сумрака. Я заболел два или три дня назад. Точно не вспомню: дни и ночи проходят одинаково. Организм в энергосберегающем режиме и спит даже тогда, когда я на ногах. Егор перестал делать вид, что всё ещё лечит крыло, и беззастенчиво летает по дому, хлопоча о моём здоровье. Уходить он, похоже, не собирается. Иногда меня порывает спросить его об этом, но я каждый раз молчу. Потому что, признаться, совсем не хочу, чтобы он ушёл. Я ведь могу больше никогда его не увидеть. Мысли об этом больно сковывают меня, пальцы леденеют и теряют чувствительность. Такого ещё не было со мной никогда. Не было, а всё равно ощущение, будто случалось. — Почему ты в меня влюбился? — спрашиваю я одним тёплым вечером, пока Егор меняет мне компресс. Он тихо хмыкает, его лицо так и говорит: ну ты и дурак, Паш. — Тебе нужна конкретная причина? Ну так её нет, забей. — Совсем никакой? — Слушай, я тебе так скажу, — вздыхает он, поправляя приятное прохладное полотенце у меня на лбу. — Ты был ко мне добр, когда увидел впервые. Но я не склонен влюбляться в первого встречного не-мудилу. Так что… Он вздыхает и усаживается на моё плечо. — То время, что я провёл с тобой, было классным. Слушать тебя, твои истории про ребят и про бабушку… шить вместе с тобой, носиться по окрестностям, читать твои книги с идиотским сюжетом… Всё это было здорово. Я никогда не чувствовал себя так комфортно рядом с кем-то. А ещё… Я не выдерживаю, поднимаю руку и слегка приглаживаю его светлые волосы мизинцем с полустёртым чёрным лаком на ногте. Егор мгновенно заливается краской, но не замолкает. — Ещё ты первый, кто нормально принял мою манеру речи. — Ты про свою привычку оскорблять собеседника через слово? — я хихикаю и получаю в плечо удар, в который не вложено ни капли усилия даже в масштабе Егора. — Не выёбывайся! — Не буду, — я с трудом перестаю смеяться. — Но в целом… да. Я ведь не всерьёз агрюсь, просто не умею иначе с сильными эмоциями справляться, а они из меня хуячат и хуячат. А ты будто понимаешь меня. — Я понимаю. Подхватываю Егора и усаживаю себе на тыльную сторону ладони, а сам чуть выше на подушке устраиваюсь, чтобы видеть его глаза. Он растерян. Распутываю ногтями его волосы, затем чешу под подбородком, как кота, наблюдая и гадая — можно ли смутиться сильнее? У него выходит. — Не улетай, когда я поправлюсь. Останься. — Не улечу, — он хватается за мой палец, закрывает глаза, целует в подушечку с трепетом, затем обнимает его и глядит на меня. Улыбается. Бормочет: — Да и моё зелье ещё не настоялось. *** На следующий день ко мне заходит соседка Марина Олеговна. Мы с ней общаемся не очень часто. Бабушке она никогда не нравилась, потому что всегда была сторонницей рационального мышления в общепринятом понимании и частенько заводила разговор об “аккультной лабуде”, чем мою прекрасную ведьму, конечно, задевала. Так что на чай мы к ней не ходили и со внуком она меня не знакомила. Нашим максимумом добрососедских отношений было поздороваться, пока я еду в шарагу на велике. Но вот — она на моём пороге с чем-то, завёрнутым в полотенце, в руках. — Здрассте, Марин Олеговна, — удивлённо здороваюсь я. Она улыбается в ответ, скидывает уличные тапки и проходит в кухню, а я следую за ней и скрещиваю пальцы — хоть бы Егор убрал всё своё со стола… Он убрал. — Я тебе супчика грибного принесла, — она разворачивает кастрюльку, ставит её на плиту, и я тут же ощущаю аппетитный аромат на весь дом… Когда болеешь, чувство голода притупляется, так что последние несколько дней я практически не ел, и только сейчас вдруг понимаю, как голоден. — Спасибо… — бормочу я совсем тихо частично из-за раздражения в горле, частично из-за удивления. Обычно больным приносят куриный бульон. Она знает, что я вегетарианец? Стоп, нет, вопрос в другом… Она знает, что я болею?! — Обязательно горяченьким поешь, так горло быстрее в норму придёт, — продолжает соседка. — Внук у меня вот в прошлом году простуду толком не лечил, даже чай не пил, в результате ходил с остаточным кашлем две недели, его даже хотели в колледже отправить повторно домой, чтобы бациллы не разносил свои. Без чая и супа никуда… Чай-то есть у тебя, Павлушка? — Есть, я сам собираю, — я немного отхожу от удивления и ставлю чайник. — Будете? — Эх, весь в Анфису! — смеётся женщина. — Тоже никогда в жизни покупного пить не будет, только из лесу… Мне на работу ехать надо, дорогуша, так что почаёвничаем в другой раз. — Вы работаете? — я приподнимаю брови. Марина Олеговна смеётся: — Ну а как иначе! Мне ж не девяносто, чтобы на жопе ровно сидеть. Всего шестьдесят два. На рынке ближайшем шапками да панамками торгую. Тебе шапочка не нужна на позднюю осень, милый? — Да нет, я шапки не особо ношу. — На шевелюру свою роскошную полагаешься? — она смотрит на меня чуть высокомерно, насмешливо, но с теплотой, и этот её взгляд мне жутко кого-то напоминает. — Вроде того, — я не сдерживаю улыбки и машинально накручиваю на палец кончик своей растрёпанной косы. — А всё равно надо носить. Тем более после простуды. — Я сам себе шапку свяжу, — обещаю я, и соседка удовлетворённо кивает. И почему мы раньше не общались толком? Когда Марина Олеговна машет мне рукой и уходит, я слышу за спиной сперва с трудом сдерживаемый хрип, а затем откровенный хохот с элементами звуков мытья окна. — Чего орёшь? — щурюсь и смотрю на сложившегося пополам Егора. — Па… аха-ха… Павлушка! Ёб твою мать, Павлушка… — Назовёшь меня так ещё раз — я тебе уши оторву, — я угрожающе надвигаюсь на парня, и он взмывает в воздух, со смеху делая кульбит. — Павлушка — кудрявая шлюшка! — Ну всё, ты нарвался, — тяну руки и пытаюсь поймать мелкого пидораса, но он каждый раз ускользает, продолжая гаденько хихикать. Но всё равно в какой-то момент поддаётся мне. Знаю, что поддаётся — если бы захотел, никогда бы не попался. — И что ты сделаешь? — Егор, едва сжатый в моих руках, наклоняет голову в бок, красный, как спелая клубничка. — Придумаешь рифму к моему имени и убьёшь меня этим? — Егор… Опускаю большие пальцы ему на щёки и нежно и треплю. — Моего сердечка вор. Он замирает в растерянности, затем судорожно хватает мои пальцы и прячет в них лицо. Дрожит. — Пошлятина... Ничего умнее не мог придумать?