Мой сосед — фея!

На седьмой день я прихожу в полный порядок, как и было предсказано. Стою у зеркала в одних трусах, провожу чек-ап тела. Суставы — гнутся, не скрипят. Гусиная кожа — сошла бесследно. Пальцы — никакой дрожи. Голос — до, ре, ми, фа, соль, ля, ми, ре, до — ни следа простуды! — Позорище, оденься, — фыркает Егор демонстративно, пролетая позади в сторону кухни. — У меня техосмотр! — Проведи техосмотр моего хуя. Блять, серьёзно, прикройся, у тебя шторы открыты, позорник. Умеет ли эта блестящая летающая язва призывать нечисть? На секунду я задаюсь этим вопросом, потому что через мгновение после его фразы раздаётся стук. Исходит он от входной двери. — Дерьмо, — я судорожно накидываю домашний халат в цветочек, кое-как завязываю на поясе, путаюсь в узле пальцами, кричу неожиданному гостю "Сейчас, две секунды!" и, ещё раз оглядев себя в зеркале на предмет торчащей из волос соломы, выбегаю в коридор. А там — Яр. Я от неожиданности забываю, что только что, по идее, выздоровел — кашляю как не в себя, закрывая лицо обеими руками (очень помогает спрятать глаза, знаете ли). — Ох, я надеялся, ты выздоровел, — растерянно произносит парень и, кажется, тоже не вполне понимает, куда себя деть. — Ну уж извините, — развенчивать миф о своей простуде я не тороплюсь, шумно втягиваю сопли носом, а потом таки поднимаю на Яра взгляд. Всё же любопытно. Он выглядит виноватым. — Я чего зашёл-то, — он немного мнётся и крайне палевно пытается избежать фразы "мы тогда не договорили". — Зашёл договорить? — я не сдерживаю усмешки, но выглядит это со стороны, наверное, как издевательство, потому прочищаю горло: — Извини, я не смеюсь над тобой, честно. — Я… надеюсь на это, — он хмурит брови, тупит взгляд, и меня даже умиление берёт. Вот он, воистину — человек, на которого невозможно злиться. — Рожай, Яр. Нам правда нужно расставить точки над "і". — Знаю, — он вздыхает, смотрит в потолок, набираясь смелости, и наконец произносит: — Я больше не хочу аморфных отношений без обязательств. Ладно, я это сказал. Я свободно выдыхаю. С плеч будто стащили тяжёлый валун. — Согласись, приятно наконец просто сказать это через рот. Он тихо смеётся, прячет глаза, как и я минутой ранее, но исполняется храбрости, чтобы всё же найти мой взгляд. Я улыбаюсь. — Знаешь, Яр, я эти дни думал обо всей этой чехарде, и… Серьёзно, так будет лучше и проще. Иначе я просто выебу тебе весь мозг. — Надо сказать, это у тебя выходит даже лучше, чем просто ебаться, — в шутку язвит рыжий, наконец тоже расслабившись. Я пинаю его в колено, не сдерживая смешок. — Ну вот и прекрасно, буду практиковать это на ком-нибудь другом, — я приподнимаю бровь, строю из себя уязвлённую цацу. Яр цыкает, закатывает глаза, а потом с улыбкой интересуется: — А что, есть, на ком? — Есть, — говорю я быстрее, чем осознаю, и прикусываю язык, чувствуя, как щёки наливаются кровью. Парень смеётся — по-доброму, без желчи. — Ну вот и отлично. Надеюсь, у этого "кого-то" стальные нервы и яйца. От всей души желаю удачи! Он говорит это слишком громко — точно знает, что "кто-то" здесь, прячется в соседней комнате. И я алею сильнее, потому что так, чёрт возьми, и есть. — Проваливай, — сквозь смех я толкаю Яра в плечо, а он толкает меня в ответ. Мы пересекаемся взглядами вновь… Я давно не ощущал такой лёгкости. Между нами больше нет искры. Как нет и тянущего вниз болезненного недопонимания, сковывающего по рукам и ногам. Только свежий сквозняк от приоткрытой двери, развеивающий остатки тепла, однажды подаренного друг другу. Я точно знаю, что он будет дорожить этими воспоминаниями так же, как и я. Мы больше не говорим ни слова. Дверь закрывается с тихим щелчком. Проходя мимо окна коридора и скрываясь в вечерней тьме, Яр не оборачивается. — Ого. Это было мощно. Егор тихо стоит в дверях позади меня, пытаясь прочувствовать настроение ситуации. Он всё слышал и было бы странно, если бы нет. — Ушла эпоха, — я вздыхаю и развожу руками в стороны, возвращаясь в спальню. — Но если он реально начнёт встречаться с Зоей, я буду очень сильно угорать. Это буквально ситуация "из огня да в полымя"... — И кому ты там мозг собрался ебать? — Егор подлетает и усаживается на резную деревянную оправу зеркала, в котором я исследую нового себя, не скованного никакими… погодите-ка, вообще-то скованного. — Те-бе, — нараспев отвечаю и получаю ровно ту реакцию, какую ожидаю — краснеющего до кончиков ушей соседа. — Это было очевидно, нет? — Ну ты же ратуешь за "словами через рот", — передразнивает он меня, отвлекая себя от смущения. — Я, знаешь ли, тоже не… — Я уже попросил тебя остаться, кретин. Он отворачивается, вдавливает крохотные ноготки в лакированную древесину. — Это не то же самое. — Ах, не то же самое? Произошедшее недавно перевернуло моё внутреннее эмоциональное состояние вверх тормашками. Поэтому я вздыхаю и принимаю волевое решение: вырубить мозги. Щелчок выключателя. Комната погружается в темноту. Егор на секунду теряется, и этой секунды мне достаточно, чтобы осторожно, но крепко схватить его обеими руками. Я усаживаюсь на своё излюбленное место на полу спиной к кровати, а сосед расправляет крылышки, которые сейчас едва заметно сияют жёлтым, как светлячок. — Ты чё это делаешь? — растерянно спрашивает он, не одупляя. Я улыбаюсь, закусываю губу и смотрю на него пристально — наслаждаюсь красивым сиянием. — Ты, кажется, просил, чтобы я тебе техосмотр устроил. — Чё ты несёшь? — он сперва хмурится, но через секунду лоб его разглаживается, а зрачки ощутимо расширяются в осознании. — Что… Я не!... Ни на секунду не отрываю взгляда. Только насмешливо поджимаю губы, выдерживая жестокую паузу, мол, ну давай, договаривай. Скажи, что это была просто шутка. Он не договаривает. А я с восторгом выясняю, что его румянец тоже светится в темноте. И не просто светится — он едва заметно окрашивает основания крылышек, давая потрясающий градиент, похожий на закатное небо. — Ну всё, я приступаю к техосмотру, — ставлю я в известность свою жертву и медленно тяну вниз пояс его любимых розовых брюк, поддев его мизинцем. Егор прижимает оба кулака к губам и неотрывно смотрит на меня, как напуганный зверёк. Он понятия не имеет, что я буду делать дальше, но не отстраняется и глядит, точно загипнотизированный. Всю спесь будто рукой сняло. В следующую секунду я слышу случайно сорвавшийся короткий стон, больше похожий на писк. Егор затыкает себе рот ладонью, явно сам не ожидавший такого, а я не могу сдержать улыбки. Мне, вообще-то, и самому страшно. Я собираюсь сделать что-то совершенно немыслимое и пока понятия не имею, чем это закончится. Игра в гляделки держит обоих в напряжении. Кто победит? Парень не выдерживает — вручает победу мне коротким, напуганным, но совершенно явным кивком. Я сглатываю напряжение. Уделяю всего секунду тому, чтобы не порвать случайно тонкую фейскую одежду. Затем укладываю его в положении полулёжа на свою ладонь, аккуратно провожу подушечкой пальца по совершенно гладкой груди и животу — на ощупь его кожа напоминает поверхность лепестка розы. Мне так страшно случайно повредить её. Подсвеченная изнутри, она выглядит такой хрупкой. — Ты и правда… просто фея, — шепчу я глупость на необработанных эмоциях, бьющих изнутри. Егор мог бы меня поправить, но вместо того он мычит в сжатые губы в крайнем нетерпении. Его дрожь будто ускорена в двадцать раз, я едва чувствую импульс, и ладони щекотно. Средним и указательным пальцем я осторожно, вкладывая в действие лишь десятую часть желаемого давления, развожу его согнутые в коленях ноги. Мой взгляд сквозит нездоровым любопытством, и мне нет оправдания. Его член — тонкий, длиной с одну фалангу моего пальца. Ровно — я прикладываю, едва касаясь. В этот раз до моих ушей доносится мычание долгое, срывающееся на вой. Он чуточку сокращается подо мной, хватается за мои пальцы, отдёргивает руки, будто ошпарился, и совсем не знает, куда себя деть. Если отбросить моё детское умиление, преследующее с первого дня знакомства с Егором… можно произвести некоторые расчёты. Я чуть прижимаю член к его животу (он едва не задыхается), кусаю себя за губу, непроизвольно выдаю смешок. — Что… смешного?! — он пытается быть возмущённым, но это звучит скорее как мольба. — Если бы ты был моего роста, то твой пенис был бы гораздо больше моего. — Блять, Паша, — он утыкается лицом себе в локоть, чуть не хныча. Крылышки уже наполовину заплыли розовым, и я чувствую, что это не предел. Замираю на секунду. Вспоминаю, почистил ли зубы сегодня. Егор собирается с силами, чтобы что-то мне высказать: — Нет, ты совершенно невы… блять, с-с-сука, о мой!... Я не позволяю ему связать слова даже в подобие законченного предложения. Мой язык проходится от промежности до солнечного сплетения, и я едва сдерживаюсь, чтобы самому не простонать. Он на вкус, как абрикос, клянусь! Кончиком языка вжимаю член в его живот. Мои глаза едва приоткрыты — сквозь дрожащие ресницы вижу яркие искры. Острые ноготки, будто иголочки, царапают кожу моей руки, затем исчезают — он закрывает пылающее лицо ладонями, безапелляционно стонет в голос, возмутительно матерится, мешая святое с низменным. Я не прекращаю медленную пытку. Даю его ногам опереться на вторую ладонь — ощущаю, как сжаты бедные пальчики, ещё немного — и судорогой сведёт, ну разве так можно? Ласково пальцем выпрямляю стопу, а он тычется в него острыми пятками беспорядочно — так даже хуже, чем совсем без опоры. Он совершенно себе не принадлежит. Совершенно. —...Паша, ну ё-ёб твою! — тянет Егор уже в слезах, которые яркими звёздочками падают с его тёплого ложа вниз, на мои колени — колени дрожат. Я скрещиваю их, чтобы хоть немножко справиться с собственным напряжением, но становится только хуже. Приходится с сожалением в глазах оставить ноги парня без опоры — я сойду с ума, если не усмирю себя. — Прошу… — уже совсем без сил хрипит мой милый сосед. Мне всего лишь нужно работать языком немного быстрее. Мне всего лишь нужно… Я вздрагиваю и на секунду замираю, ощущая, как намокает ткань под ладонью. Прости за ожидание, солнце. Я вижу, как твои крылья, уже полностью розовые, без остановки сыпят искрами, способными дать свет всему дому. Прости меня. Я эгоист. Мои движения чуть рваные, как у дорвавшегося до вкусняшки кота. Я убираю язык, вместо этого тыкаюсь губами, мягко провожу нижней снизу вверх — и ощущаю чуть терпкий вкус миндального молока. Стон вперемешку с собственным именем — где-то в отдалении: заложило уши. Без сил откидываюсь головой на край кровати. Егор лежит на моей ключице — я бережно укрываю его тело ладонью. Он тычется в меня лбом, царапается, не может отдышаться. И я не могу. Перед глазами искры, искры, искры… — Ненавижу тебя. Его голос обиженный, хриплый, хотя у кого из нас простуда? Бьёт мне ногой в грудь, замирает. Медленно гаснет. Ослаб, обмяк, шепчет, думая, что не слышу, но надеясь, что слышу: — Люблю.