Мой сосед — фея!

В миниатюрной баночке что-то, чего раньше там не было. Это настоящее зелье. Оно не похоже на то, что делают золотые руки умелиц из тиктока — в нём нет блёсток, переливов, плавающих листочков и завораживающего похожего на сияющий песок осадка. Оно вообще будто не налито, а сдержано стеклом, как цепь сдерживает злую псину. Чем дольше я смотрю на него, тем меньше понимаю структуру. Оно не движется, как жидкость — оно втягивает в себя пространтво, и я сквозь прозрачные стенки чувствую от него шутливую, а всё же угрозу. Оно меньше ногтя на моём большом пальце. — Каким образом ты это создал, Егор? — тихо спрашиваю я, усаживаясь на подоконник. — Едва ли такое можно сварить из аптечной мяты и розмарина. Сосед, полуобнажённый и всё ещё сияющий, улыбается краем губ и смотрит на меня странно, будто оценивая, стоит ли доверить мне самую страшную тайну, какую слыхали стены. — Не так важно, как я это сделал. Важнее другое. — Что оно делает? Об этом говоришь? — Именно. Он откупоривает пробку, и комнату наполняет непередаваемый аромат. Буквально: я не могу отделить и ощутить ни одного отдельного запаха. Даже банально мяты уже не услышать — да и ни одного растительного мотива. Вместо них — что-то горячее, даже обжигающее. Может, так пахнет ядро солнца?… — Так ты мне расскажешь? — нетерпеливо интересуюсь я. Егор подходит ко мне ближе. Его лицо вдруг становится серьёзным. — Я не хочу тебе говорить сейчас. — Почему? Разве ты раскупорил его не для того, чтобы испытать? — Так и есть. Но… На его лице появляется хитрая улыбка. Он щурит глаза по-лисьи, наклоняет голову в сторону, становится невыносимо вредным (я люблю это до безумия). — Я испытаю, но ты должен будешь сам увидеть его действие. Почему-то это условие поднимает в моей душе клуб пыли. Кончики пальцев тревожно вздрагивают. — Почему ты мне просто не скажешь? — Я не могу. Он вздыхает, закусывает губу. Нервничает. — Паш, успех этого эксперимента напрямую зависит от того, будешь ли ты знать о его последствиях. Если я тебе скажу — ничего не получится. — Это пугает, знаешь ли, — чувствую, как мой лоб трогает морщинка. — Могу представить. Субстанция в его руках опасно взмывает в воздух небольшим пластичным гейзером, заставляя меня ощутить волну мурашек, пробегающую по телу. У меня плохое предчувствие. — Я как будто… не очень хочу знать, — из меня вырывается нервный смешок. Лицо Егора искажает паника. — Но ты же… — Это всё как-то очень нехорошо, — я поднимаюсь на ноги, безотрывно глядя на опасность в баночке. — Очень… Бабушка бы не стала такое делать, — почему-то срывается с губ, и Егор замирает. Он прячет взгляд. Я сказал что-то не то. — Да, я… Я знаю, она бы всё тебе рассказала. Прости. Прости меня. Я тебя напугал, я дурак. Егор обратно закупоривает ужас пробкой. Он… разочарован? Вряд ли ему хочется, чтобы я чувствовал себя виноватым. Но я чувствую. Когда баночка снова закрыта, мне становится легче. Пульс замедляется, возвращается способность мыслить здраво. Ничего не понимаю. Откуда такая реакция? Это ведь Егор — грубый, но честный, невыносимый, но искренний до зубного скрежета. У меня нет ни единой причины относиться к нему с настороженностью, он не сделал мне ничего плохого — ни разу. Это было бессознательное. Бабушка? — Мне кажется, это ей не нравится, — тихонько объясняю я и киваю на дверь, где — мы оба знаем — висит венок из одуванчиков. Егор меняется в лице и как-то странно тупит глаза. — Он завял. — Чего? Хмурю брови. Да не может такого быть, я ведь вчера видел… Или позавчера?… Кутаюсь в халат посильнее и выбегаю на крыльцо, чтобы развернуться и увидеть… полностью увядший, высохший, прихваченный ночным лёгким морозцем бывший венок, превратившийся в шнурок с опавшими бутонами под моими ногами. Не может… Не может этого быть. — Но ты ведь сказал, что он протянет… до зимы… — Зайди в дом, еблана кусок! — орёт подлетевший Егор. — Ты только выздоровел, осложнение захотел? Я твои перемороженные яйца лечить не буду, в больничку поедешь! Тянет меня за пояс халата и каким-то образом затаскивает в дом. Кроме слабости ничего не чувствую, даже холода. Да как так-то, почему… Дверь захлопывается. — Я не всесильный, Паш, — он подлетает ко мне и трёт собственное лицо руками, пытаясь вернуть себе самообладание. — Кое-какие вещи просто происходят. И с ними надо смириться. — Ты про венок? — мой голос слабый, и слышу я его будто со стороны. — Нет, Паша, я не про венок. Мне нехорошо. Ноги не держат. Возвращаюсь в спальню и усаживаюсь на край кровати, глядя куда-то в пустоту. Бабушка, что-то происходит. Я не понимаю, что, но вокруг меня сгущается воздух. Мне страшно. Возьми меня за руку… Ну пожалуйста! — Эй, тише, тише, — обеспокоенный Егор поправляет мне волосы, и я понимаю, что говорил вслух. — Извини… Мне паршиво, — признаюсь я. — Знаю. — Всё-то ты знаешь. Мой голос сквозит сарказмом, и сосед явно уязвлён этим, но, на удивление, сдерживает себя от желчного ответа. Мы молчим какое-то время — я и Егор на моём плече. Чувствую на нём тяжесть, как если бы кто-то уткнулся мне в основание шеи лицом. Это успокаивает немного, хоть тревожность, дошедшая этим вечером до своего пика, никуда не улетучивается. Мне ужасно хочется сделать что-то необратимое, чтобы отрезвить себя. В голову приходят не самые приятные варианты с участием колюще-режущих. Или просто косы отрезать. Или всё-таки проколоть ухо. Но вместо этого я говорю, слыша себя будто со стороны: — Давай… Всё-таки сделаем эту штуку с твоим зельем. Егор перестаёт дышать, будто не верит, что я сказал это. — Точно? — Точно. Не спрашивай меня больше и не слушай. Просто сделай. Как пластырь отодрать, понял? Он кивает и вскоре возвращается с ним, а я тут же жалею о сказанном. Ужас перед содержимым пузырька захватывает меня с новой силой. Но я пытаюсь его перехитрить. Спрашиваю: — Мне нужно выпить его? — Нет, я просто развею его в воздухе, и он… многое поменяет. Сосед вновь его откупоривает, и по коже пробегает ледяной холод, гораздо более кусачий, чем ночной уличный. — Страшно, — шепчу я, не отрывая взгляда от ужаса. Оно хочет меня сожрать, хочет сожрать мои воспоминания, смотрит голодной бездной прямо в меня. Это очень, очень, очень плохая идея, нужно сейчас же остановиться… — Мне тоже, — отвечает Егор. Сквозь панику ловлю его взгляд — он тоже боится. Может, так же сильно, как я, или даже сильнее. Но всё равно простирает руки и приказывает ужасу: — Наполни и развейся. За секунду до того, как меня вырубает, я слышу её голос. Правда, не успеваю понять, что же она хочет мне сказать. *** Утро наступает точно так же, как и всегда. Да? Как и всегда, подушка пахнет лавандой. Сквозь шторы, как и всегда, пробиваются солнечные зайчики, слепящие глаза. Как и всегда, из кухни тянет чаем и горячим молоком… Нет, чаем тянет тогда, когда я его завариваю после утренних водных процедур. Сейчас не может. Не может же? А в остальном — так же. Только на плече какая-то тяжесть, будто кто-то… голову положил. Я очень быстро разлепляю веки. От этого виски пронзает боль, как после вечернего опьянения, заставляет сожмуриться, проморгаться и только потом повернуть голову, дабы увидеть… невероятное. Под глазами у него мешки. Такое ощущение, будто он не спал всю ночь и только недавно вырубился. Хотя… вполне вероятно, что так и есть. Сидя на полу, он опустил голову на моё плечо. Рука покоится рядом с моей, касаясь лишь кончиком мизинца. К светлым ресницам подполз солнечный блик, заставляя поморщиться во сне. Я не могу поверить собственным глазам, но что-то внутри (и это на сей раз мой собственный, а не чей-то ещё, голос) твердит, что созерцаемое — реальнее реального. Да, так и есть, это не ошибка. Похоже, Егор просидел подле моей постели всю ночь. И его не отличить от человека.