Мой сосед — фея!

Я не контролирую это. Моя рука сама тянется, кончики среднего и безымянного пальцев касаются аккуратной раковины его ушка. Никакого заострения, округлое и гладкое, но в широкой мочке по-прежнему сияет серьга с ярко-розовым камнем. На него попадает лучик солнца, и кристалл расщепляет свет на десятки маленьких пурпурных искр, путающихся в светлых волосах. Сейчас его можно рассмотреть обстоятельнее, увидеть за блеском огранку, золотистый металл оправы… Я сплю. Это не может быть правдой. Но странно-знакомый юноша реагирует на щекотку, мычит недовольно, хмурится, ещё не проснувшись. Спит он. Я проснулся. Его лицо всё так же почти по-девичьи очаровательно. Еле подрагивают светлые ресницы — длиннющие, как у телёнка. Губы пухлые, ярко-розовые на почти белом лице, наверняка мягкие (проверить это у меня пока духу не хватает). Нос аккуратный, прямой и остренький, кукольный, не иначе… Но далее в глаза бросаются другие детали, меняющие восприятие. Нижняя часть лица покрыта нежным светлым пухом — щетиной назвать это язык не повернётся. В противовес тонкому подбородку челюсть — волевая, чётко очерченная. На тонкой шее сильно выделяется кадык. Я вспоминаю его неподходящий маленькому хрупкому существу голос и понимаю, что вот этому лицу он очень даже подойдёт. — Егор. Я зову совсем тихо. Настоящая магия происходит именно сейчас — я боюсь разрушить её резким движением. Но он меня слышит. Нехотя открывает глаза, видимо, не помня ничего, пребывая ещё в сонном густом тумане. Я забываю, зачем позвал. Глаза не могут быть настолько красивыми. Это неправильно. Такое должно оставаться в сказках, в аниме, у условного Годжо Сатору, но не в реальной жизни, не у реального человека, они не должны сиять ярче настоящего дагоценного камня и затмевать его. Хотя вопрос реальности всего, что происходит, ещё открыт. — Хей. Бархат его голоса стал ещё ощутимее. Он обволакивает, заставляет замереть, как рык льва, хотя взглядом хищника это назвать точно нельзя. Он медленно поднимает голову, не разрывая зрительного контакта ни на мгновение. Его плечи напряжены, словно боится, что сорвусь и сбегу. Да разбежался. — Что ты видишь? — спрашивает он мягко, но чётко произнося каждое слово, будто от моего ответа зависит его жизнь. Дурной, не иначе. Смотреть нужно не на меня, а на себя. — Ты… человек, — в моем голосе больше удивления, чем я ожидал. Глаза мои на удивление быстро привыкли к новой картине мира. Когда я встретил его впервые — не мог отойти целый день, но сейчас внутри теплится ощущение, будто так всё и должно быть. Даже будто так и было всегда. Неужели мой вердикт был для него так важен? Спина Егора мгновенно расслабляется, а лицо проясняется. Он быстрый — запрыгивает на кровать, тянет меня на себя, совершенно сбивая с толку, затягивает в объятия, прижимая к себе, как после долгой разлуки. Это от него все эти ароматы чая и молока. Не с кухни. А я впиваюсь в его обнажённую спину ногтями. Запоздало до меня, конечно, доходит значимость момента. Это ведь… Это ведь ебейше важное дерьмо. Бесконечно важное! — Ты чего натворил, еблан, — бормочу я, накрываемый осознанием. — Это же… — Заткнись. Уткнувшись ему в грудь, я усмехаюсь: себе не изменяет, всё тот же нахал. Первая волна отступает, и до меня доходит ещё кое-что. Я с трудом отстраняюсь от Егора, беру его за руки, шлёпаю босыми ногами по скрипучему полу, заставляя слезть с кровати, встать во весь… Во весь. Я раскрываю рот, поражённый, и чувствую, как к щекам приливает. Блять. На голову. Нет, даже больше. Мне натурально приходится вверх пялиться. Здесь два метра с погрешностью сантиметра в три. Я нисколько не преувиличиваю. — А ты… не перестарался? — спрашиваю, как только ко мне возвращается дар речи. Он приподнимает бровь, хмыкает, переплетает наши пальцы, не позволяя выбраться. — Так вот как ты видишь… — В смысле? — Что ж, не всё сразу. Загадками заговорил? Я не понимаю суть этой странной магии. Я растерян в щепки, но, на удивление, не напуган. Всё чувство паники, весь ужас, что предшествовал этому во всех смыслах волшебному утру, испарились без остатка. Мой разум немного мутный, но это и не удивительно, и я принимаю это маленькое обстоятельство целиком — оно не играет никакой роли. *** Сложнее всего — принять, что в подробности метаморфозы Егор меня посвящать не собирается. Игнорирует напрочь все вопросы, причём делает это демонстративно. — А всё-таки, как… — Много будешь знать — быстрее одряхлеешь, лошок, — он лупит меня в лоб черенком метлы и удаляется в коридор, где усиленно наводит чистоту уже час. Я следую за ним, я возмущён, но моё возмущение подавляется, как крестьянское восстание Болотникова. Меня буквально хватают и тащат, как мешок картошки. Я одновременно в ахуе и… в восторге, если честно. Сажают в начищенную ванную прямо в халате, врубают душ, который окатывает меня ледяной водой и заставляет вскрикнуть. — Ты чег… — Хуй через плечо вместо автомата! К обеду чтобы цвёл и пах. Не вылезай оттуда! За мной закрывается дверь, не оставляя мне хоть малейшего пространства для манёвра собственной свободой воли. Её сегодня в этом доме просто не существует, за меня всё решили. Мне остаётся лишь стянуть с себя совсем промокшую тряпку и послушно набрать ванну, чтобы замариновать собственное тело в некрутом кипятке и розовой морской соли. Я себе это так не представлял… Но мне чертовски уютно. Лишь на мгновение удивляюсь, что в стаканчике на раковине две зубные щётки. Когда успел?… А впрочем… какая разница.