Мой сосед — фея!

Я не могу перестать смеяться. Наши дни превращаются в салки. Глупая, пропитанная ребячеством игра, в которой я не выбирал принимать участие, но за меня всё решили. Я догоняю, но из раза в раз из моих рук ускользают. Егор дорвался. Его теперь широкие и крепкие ладони засучили рукава, собрали длинные волосы в неаккуратный хвост на макушке и потянулись к нашему с бабушкой дому. И только теперь я начинаю замечать что-то, что раньше будто бы скрывалось у меня в периферическом зрении, где-то в уголке глаза. Половицы в кухне больше не липнут к ступням. А значит — раньше липли. Утренние лучи стали щипать глаза сильнее. Это благодаря чистым окнам или свежевыстиранным занавескам? Постель теперь пахнет не только лавандой. Ещё — прохладой от кондиционера для белья, как и вещевой шкаф. Взамен из дома ушёл какой-то другой запах — не могу назвать его. По ощущениям — не стало чего-то душного и тянущего. Не скажу, что стану скучать. Хотелось бы, чтобы постель хоть иногда пахла им. Но меня не спрашивают. Он носится, как игрушка-волчок, из угла в угол, не поймаешь. Откуда столько энергии? У меня такого запала нет, и даже стыдно. Но стоит мне сказать об этом, даже не сказать — заикнуться, и поцелуй в макушку или в лоб останавливают, успокаивают бурю эмоций, поднимающуюся где-то внутри, и я опять смеюсь, тянусь за добавкой, но не получаю — он снова умчался. На третий день меня, сонного и ещё ничего не соображающего, снаряжают тёплыми кофтами и тетрадями, сажают на велосипед и велят катить к колледжу. Я едва вспоминаю, что, вообще-то, не появлялся там уже полторы недели… Просыпаюсь окончательно, когда вижу у поворота двоих, тоже на велосипедах. Стоят, смотрят в мою сторону, в одинаковых карих глазах — две разные насмешки. — Вот он, живой, подумать только, — смеётся Зоя. — Эх, а я надеялась прокатиться с вурдалаком, — вздыхает Мила. — Вы чего это? — я торможу и по очереди обнимаю обеих девчонок. Я рад — не виделись с шабаша, — но озадачен. — Что вы тут делаете? — Тебя встречаем, башка ты бестолковая, — хмыкает Мила. — С возвращением в гнездо, птенчик. Чувствуешь себя как? Оклемался? — Оклемался, кажись, — я зачем-то на пробу шмыгаю носом. — А вы вообще откуда знали, что я сегодня поеду? Зойка закатывает глаза. — Зайчик, тебя это ебать не должно. Считай, у меня дар предвидения. Ты бы за временем следил. — Так рано ещё, — возражаю я, но всё равно медленно трогаюсь вместе с сёстрами. — Рано, — соглашается Мила, — но ты учти, бюджетник, что тобою пропущено важных лекций не одна и не две. А сегодня зачёт. Техническое редактирование. — Зачем вообще идти на редактора, когда у тебя даже компьютера нет? — фыркает Зоя. — Да я почти все задания на телефоне выполняю… — Извращенец, — в один голос тянут обе девчонки. *** Они ведут меня в библиотеку, где в читальном зале уже ждут рыжий Артурка и Лёшка. Последний тут же кидается обниматься, и только теперь я понимаю, как сильно соскучился. — Ты меня очень напугал тогда, на… на шабаше, — тихонько бормочет мальчишка. Я хлопаю его ладонями по худой спине. — Прости меня, солнце. Не специально я… Простишь? Он кивает тихонько, отлипает от меня, и я замечаю в потупленном взгляде лёгкую улыбку. Выдыхаю: правда не сердится. — Эй, болезный, — Артурку переполняют невысказанные подколы и радость встречи. — Садись давай. На зачёте можно юзать свои конспекты, так что падай и врубай режим берсерка. В меня летит чужая общая тетрадь, и я мгновенно соображаю, что пора бы поторопиться. Пальцы заледенели с улицы — осень уже не щадит никого, кто без перчаток. Первые строки — размашистые и корявые, но вскоре я ловлю нужную частоту и наконец погружаюсь в переписывание. Артур болтает с девочками, я его не слышу и не слушаю. Лёша сидит рядом со мной, наблюдает: ему всегда нравилось залипать на то, как пишут люди. Как-то у него были проблемы с засыпанием из-за тревожности. Мы с Артуром долго думали, что можно предпринять. В результате нашли на ютубе АСМР-видео, где люди просто переписывают что-то в тетрадь из книжки. Проблема решилась, как по волшебству. Я ненадолго отвлекаюсь и смотрю на ребят. Они отвлекаются от разговора, смотрят на меня вопросительно. — Мы что-то не то сказали? — Мила беспокойно приподнимает брови. — Да нет. Я просто подумал… — наклоняю голову в бок, щурю глаза, губы трогает улыбка. — А здорово, что мы все вот так… сидим. *** Вернувшись вечером в дом, я впервые вижу Егора просто сидящим за столом. Он спокоен, в руках его — книга, одна из тех, что я ему не дочитал, рядом — чашка подостывшего чая с молоком, от которого веет корицей. — Я дома, — кидаю на пол сумку и обнимаю его сзади за шею крепко-крепко. Он откладывает чтиво, накрывает ладонями мои руки, поднимает голову, заглядывая в мои глаза. — С возвращением, Паш. Смотрит так, будто не может насмотреться, будто ловит взгляд, как конец гирлянды, и наматывает в катушку, запоминает. Зачем же бегал от меня тогда? Мне очень хочется его поцеловать. Мне не позволяют. Егор меня ловит, перекидывая через собственное плечо. Я в голос смеюсь, вырываюсь, в ответ он только тихо хихикает, хватает мои запястья, не позволяет убежать. Я не слабый вовсе, я сильный — утягиваю за собой, сползая на пол, и он совершенно точно поддаётся. — У тебя снова пчёлы в жопе шебуршат? — щёлкает меня по носу, укладывает мою голову на свои колени, снимает резинки с кос, начинает аккуратно распускать их, и я замираю, наслаждаясь моментом. — А если и так? — Дебил ты, Пашка. У лампы под потолком кружит пара мотыльков. Большущие, кидают по кухне танцующие тени — тёплые и тревожные, под стать жутковатой поздней осени. Бьют по струнам души, провоцируют на задушевные разговоры. — Я так счастлив, — бормочу я тихо, боясь спугнуть тени. Егор улыбается странно, нечитаемо, опускает на мою голову ладонь, гладит большим пальцем лоб. — Мне так много хочется тебе рассказать, — шепчет он. Я приподнимаюсь, едва не бьюсь своим носом о его. — Ну так расскажи… — Рано ещё. Избегает губ — целует в щёку, заставляя встрепенуться моих мотыльков. Я не доволен, но большего мне не дают. — Почему рано? — надуваюсь по-детски, провоцируя смешок и новый поцелуй в щёку. — Потому что ты ещё не увидел всей картины целиком. — Правда? — я ловлю его лицо в ладони. — Покажи. — Не могу. — Из-за зелья? Я должен ещё что-то увидеть сам? — Что-то вроде того. — Ты говоришь загадками, это раздражает. Или расстраивает, я не понял ещё. Утыкаюсь ему в грудь лбом и вздыхаю. Чувствую, как меня сгребают в охапку. Становится теплее. Но я всё ещё недоволен. — И ты совсем меня не целуешь. Он замирает. Даже дышать перестаёт. Затем его будто прорывает. Голос всё ещё тихий, спокойный, взрослый, но где-то в глубине его что-то, напоминающее… боль. — За каждый поцелуй, который я себе сейчас позволю, ты одаришь меня такой пощёчиной, какая забудется ещё не скоро. Или я сам себя одарю. Паш, мне так хочется тебе всё рассказать, всё объяснить, показать, но ты не увидишь, не поймёшь и не поверишь, Паш! Если ты сам это всё не сломаешь — оно и не сломается вовсе… — Что я должен сломать?… — растерянно бормочу я. — Дай мне сперва починить хоть что-то, иначе больнее будет… Я справлюсь, правда. Я обещаю, я нас двоих протащу… Его слова всё сильнее напоминают бессвязную чепуху. Отпрянув, заглядываю в два бездонных голубых озера, влажных и дрожащих. — Егор, ты в порядке? — опускаю ладони на грудь, а там бьётся так, будто после пробежки. — Ты будто бредишь. Егор, всё хорошо… Знаешь, моя бабушка говорит… Меня сложно напугать. Но когда он падает мне лицом в основание шеи, чтобы разрыдаться в голос, я и правда впадаю в панику.