Мой сосед — фея!

Это мимолётная слабость, которую он тут же подавляет. После ничто уже не напоминает о сцене на кухонном полу. Однако до меня начинает доходить: чего-то я не замечаю. Ужасное зелье развеялось по дому и что-то поменяло. Казалось бы — чего тут думать? Изменился Егор! Это ведь так же ясно, как сентябрьское солнце. Удивительно, как легко всего за одну ночь сердцевина звезды, сваренная из аптечных трав, смогла так поменять… Но ведь солнце совсем не сентябрьское. Когда я в последний раз сверялся с календарём? А между тем на нём — ноябрь, кусачий и монохромный от гнилой листвы на продрогшей земле. Мои немногочисленные вылазки наружу ни разу не намекнули мне на это. Прежде казалось, что вселенная замерла, заперла сама себя в прочном пузыре. Но пузыри имеют свойство лопаться. — А ведь скоро зима, — удивлённо произношу я, глядя на линию горизонта за окном. — Есть такое. Егор хлопочет у плиты — варит кашу. В ней будет курага, изюм и мак, а ещё — большой кусок сливочного масла. «Кожа да кости» — так он сказал недавно, и теперь мы едим сытно и часто. Не так, как прежде. Да, Егор изменился. Но это явно не всё. Это даже не основное — такой вывод посетил меня сегодня. Планета начала вертеться иначе, вошла в новую эру, но для того, чтобы увидеть разницу, нужно выкрутить восприятие на полную и начать думать. У меня с этим, как выяснилось, хуже, чем предполагалось. Отдельные детали, тем не менее, мне удаётся подметить. Во-первых, завял не только венок над дверью. Гиацинты, хризантемы, октябринки — взглянуть страшно. Клумбы перед домом жуткие, ссохшиеся, где-то поработали лапы уличных псов, где-то все стебли оборвали люди. И это чертовски странно. Я ведь достоверно помню, что ухаживал за ними на прошлой… на прошлой же?.. — Егор, а давно цветам так плохо? — спрашиваю я и в ответ получаю блеск глаз. Ух ты. — Давненько, Паш, — отвечает он и продолжает смотреть на меня. А я подмечаю: вот оно как, на вопросы он отвечает. Значит, ориентироваться на ощупь будет чуть проще, чем казалось. Я стараюсь заметить ещё что-то важное. Но чем больше стараюсь — тем больше сопротивления встречаю. Сопротивляется моё же тело. Каждая новая деталь отдаётся внутри вяжущей тупой болью и слабостью. Закладка в книге на середине переплёта. Я точно помню, что дочитывал её. Дочитывал, всплакнул над концовкой… Но какая же была концовка? Ни одного абзаца не припомнить. Посуда в кухне. Это не моя и не бабушкина. Она любила чашки и салатницы, расписанные яркими цветами, а эти — со строгими геометрическими узорами. Зашла Марина Олеговна, забрала их с собой, пока я в недоумении смотрел ей вслед. Как же они здесь оказались? Не вспомнить. Зеркало. Эти мешки под глазами всегда были такими глубокими? — Егор, всегда? — Давненько. — Почему я не замечал? — Вопрос хороший. И так нитка за ниткой я начинаю сплетать детали в общий гобелен. Сперва он больше напоминает паутину, причём кривую, асимметричную и сплошь дырявую. Не выявить цвет, а сюжет — тем более. Хрень полная. Но нитей становится больше. Под кроватью обнаруживается смятый блистер непонятно от чего, выцветший, максимально убитый, без читабельных надписей. Я снова лазаю в собственном мобильнике и с удивлением обнаруживаю, что не помню пароля от учётки в ВК. Когда я вообще заходил туда в последний раз? В памяти всплывает обрывок диалога, который когда-то произошёл.

— На шабаш идёшь? — Дурак ты, Смирнов. Я ведь уже раз десять тебе повторял, что иду. — Так ты в беседе ничего не писал. — Не люблю чаты.

Не люблю чаты… А я вообще мог зайти туда на тот момент? Не гнилая ли отмаза? Если они всё планировали в чате, то с чего бы мне не заходить туда? Да какой же пароль… Это точно была какая-то дата. Но какая? Гобелен пополняется цветовыми пятнами, хоть и похож на ветошь. Распутывая всё это, я вдруг упираюсь в узел. И узел этот — шабаш. На шабаше произошло что-то важное, но я не помню, что. А ещё кое-что, наоборот, не произошло. Не произошла партия. Изнутри что-то больно царапает лёгкое, вдох происходит вхолостую, наполняя грудь вакуумом. Вакуум отражается в пробеле, в белом пятне на коре моего мозга. Разгадка гобелена где-то там, среди ребят, что собрались спеть несколько песен, выпить моего чаю, посмеяться, поиздеваться над оригинальной ДНД, извратив кучу правил и упростив всё, что можно было упростить. Там есть что-то, о чём мне надо вспомнить. На часах — восемь вечера. Но мне нужно прямо сейчас. Я натягиваю подштанники, джинсы, свитер. Зашедший в комнату, дабы вернуть швейный набор в комод, Егор замирает почти в дверях. — Ты куда собрался на ночь глядя? — Мне нужно Зою увидеть, — отвечаю я, вылезая из вязаного ворота. — Сейчас? — Сейчас же. Его взгляд становится тревожным. — Ты что-то вспомнил? — Честно? Не знаю. Ты ж мне не говоришь ничего. В моём голосе больше обиды, чем я пытался вложить. Слабо себя контролирую — это чертовски хреново. На горизонте маячит срыв, вот бы не дойти до него. — Позвони ей хоть сперва, — тихо просит парень. — Это может быть… не вовремя. Он что-то знает. Опять. Он знает, а я нет. И не скажет ведь! — Позвоню по дороге, — вру я, накидывая на плечи куртку. *** Пиздец промозгло. Такими темпами до первого снега рукой подать. Велосипед с хрустом разламывает едва схватившуюся ледяную корку мелкой лужицы. Я пропустил целое октябрьское небо, глядя куда угодно, но не перед собой. Следя за ним, не замечаю дороги — и торможу у этажки. Велосипед бросаю у скамейки, забив на замок. Плевать. Мне скорее нужно это увидеть. Я что-то помню. Я помню, что игра так и не началась. Всё закончилось раньше, чем должно было. И закончил это я. Но в какой момент? В тот момент, когда мы говорили с Яром. Только о чём? Сперва несусь наверх, перепрыгивая ступени, но выдыхаюсь на втором этаже. Замираю, тру лицо. О чём мы говорили, о чём же? Мы тогда выбесили друг друга. Обменивались претензиями. Я предъявил ему за Зойку. Он мне предъявил за… Третий этаж. Стучусь, забыв о дверном звонке. Стучусь долго, громко, неритмично, прямо как сердце в ноющей груди. — Да щас, иду я, иду! — голос девушки с той стороны меня будто будит, и это чувство слишком знакомое. Сколько раз я так просыпался? Почему не помню ни одного конкретного случая? — Пашка? — она хлопает огромными карими глазищами, придерживая халат на груди. — Кто там пришёл? — голос из глубины квартиры тоже слишком знаком. Яр выглядывает из дверного проёма. Это не самая приятная встреча. — Так я помешал… — закрываю губы ладонью. Какой же я придурок. Нужно было позвонить, и правда. — Что-то случилось? — Зоя смотрит на меня обеспокоенно, и я понятия не имею, как попросить то, что мне нужно, ведь со стороны это наверняка будет звучать как издевательство. — Зой… — я сжимаю кулаки, царапая ладони ногтями. — Мне очень нужно взглянуть на твой дневник мастера. — Сорян, но… ты смеёшься, что ли? — парень в одних только тренировочных штанах выходит в коридор и смотрит на меня таким страшным взглядом, что у меня во рту слюна закипает. — Яр, помолчи, — прерывает его Зоя, хлопает по плечу, мол, погоди немного, и снова возвращает своё внимание мне. — Паш, у тебя проблемы? Может, врачу позвонить? — Не надо никому звонить, — я отрезаю, потому что чувствую: долго не протяну. — Мне очень нужно узнать кое-что. Это безумие, но… кажется, я забыл что-то важное. Очень важное. Лицо её вдруг проясняется. Она что-то поняла, а я — всё ещё нет. Бесит. Она берёт меня за запястье, втягивает в квартиру мимо негодующего Яра, не заставляя разуваться. Лезет в книжный шкаф, извлекает пухленький блокнот — ярко-синий, с ТАРДИС на обложке. Протягивает мне молча, отводит глаза, складывает на груди руки, замирает, лишь похрустывая костяшками. Вот он — шабаш. Самая последняя записанная игра — после ни одной не было. Красивые карандашные рисунки на полях — два человечка в остроконечных шляпах. На той же странице — их текстовые описания вместе с завязкой истории.

Два клана ведьм — светлые и тёмные — с давних пор вели вражду, иные столетия агрессивно, сжигая хижины и целые деревни, иные — молча, лишь злобно поглядывая, если приходилось держать путь мимо нерушимой границы. То была стена — невысокая, но наделённая заложенным кланами символизмом, и не было греха большего, чем границу эту пересечь.

Однако в один солнечный день молодой тёмный ведьмак случайно перекинул за стену ярко-красный мяч.

Случилось так, что с той стороны, припав спиной к прохладным камням, сидел юноша в белой остроконечной шляпе. И упавший будто с неба мяч шляпу эту смял, после чего откатился куда подальше.

Раздосадованный ведьмак влез на стену, планируя обругать несносного виновника происшествия. Но в то же самое время на стену поднялся и потерявший мяч мальчишка. Они столкнулись лбами; шляпы упали с их голов. Встретившись взглядами, юноши вдруг осознали одну очень важную вещь: не так уж они друг от друга отличаются.

Так завязалась дружба, что становилась всё крепче и крепче с каждой встречей. Сидя на каменной стене, тёмный ведьмак показал светлому своё ремесло игрушечника, светлый же делился с тёмным своими любимыми книгами.

Многие вечера минули, и друзья решили, что больше так продолжаться не может. Не было большей глупости, чем эта многолетняя вражда кланов. Вместо того, чтобы обмениваться культурой, вести торговлю и заключать брачные союзы, они лишь зверем смотрели друг на друга, готовые напасть, стоит другому случайно оскалить клыки.

Здесь и началось их большое путешествие до пещеры древнего дракона Мудрости. Лишь он один, легендарный старец, чьи сказки передавались из уст в уста в обоих кланах, мог помочь друзьям достучаться до своего народа.

В пути им предстояло заручиться поддержкой прекрасной принцессы эльфов, обладающей магическим голосом, весёлого барда-полурослика, способного облапошить любого разбойника, и волшебной феи, которая…

Дневник выпал из Пашиных рук. Он вздрогнул, тут же поднял блокнот, судорожно долистал до последней заполненной страницы. А там, прямо напротив карандашного рисунка, изображающего мальчишку с огромными стрекозьими крыльями, напротив таблицы навыков и перков, напротив инвентаря, значилось имя: Егор Котик.