Интерлюдия. Символ перемен
29 января 2024 г., 02:24
Мне было всё больнее смотреть в его глаза. Ощущение грязи не проходило. Я слишком далеко зашёл в своём “спасательном” эксперименте. Всё вышло из-под контроля, затопило дом и заполнило мне лёгкие.
В моих руках была кульминация. Если бы вышло достаточно сильно тряхнуть его сознание, достаточно сильно напугать и заставить раскрыть глаза на реальность… Вот только теперь мне было страшно причинять ему боль. Я растерял хладнокровие, сказал много лишнего, позволил ревности развязать мне язык. Теперь хотелось только въебать себе посильнее и исчезнуть. Но я не смог.
Миниатюрная баночка в моей руке была наполнена обыкновенным чаем. Не так важно, что плескалось внутри. Это — всего лишь символ перемен. Символ, которому силу придавали мои слова и его безумие. Я надеялся на это, во всяком случае.
— Каким образом ты это создал, Егор? Едва ли такое можно сварить из аптечной мяты и розмарина.
Я наконец оторвался от напряжённого разглядывания мутной жидкости в склянке. Заглянул в его погасшие тёмные глаза — нет, блеска в них так и не появилось. Паша смотрел в мои руки, но видел что-то внутри себя, как и обычно.
Смогу ли я вот так просто разломать его иллюзии? Сука, я всё меньше верил в это с каждым новым днём.
— Не важно, как я это сделал, — уклонился я от ответа. — Важнее другое.
— Что оно делает? Об этом говоришь?
— Именно.
Тяжело вздохнув, я осторожно вынул маленькую пробку. Надо же, чай совершенно выдохся — не осталось ни одного резкого запаха.
— Так ты мне расскажешь? — Паша с любопытством наклонился ближе, глазами буравя стекляшку с мутью внутри.
Я, как и всегда, принял решение в самый последний момент. Рассказать ему, что он должен увидеть? Или напугать, позволяя пылающему разуму самому вырываться наружу сквозь непроницаемую плёнку видений?
— Я не хочу тебе говорить сейчас, — произнёс я. Всё-таки решил пойти по второму пути.
— Почему? Разве ты раскупорил его не для того, чтобы испытать?
— Так и есть. Но…
Но если я внушу ему свою “правду” — его разум нарисует эту правду поверх безумия, не впустив внутрь. Разве я мог так с ним поступить?
Я улыбнулся, чувствуя, как к горлу подступала соль.
— Я испытаю, но ты должен будешь сам увидеть его действие.
Паша вздрогнул. Я ощутил это в месте, где мы соприкасались плечами.
— Почему ты мне просто не скажешь?
— Я не могу.
Был ли хоть шанс объясниться?
— Паш, успех этого эксперимента напрямую зависит от того, будешь ли ты знать о его последствиях. Если я тебе скажу — ничего не получится.
— Это пугает, знаешь ли…
Я изначально планировал его напугать. Без этого не вышло бы взбудоражить восприятие.
— Могу представить.
Я, вроде бы, готовил себя к острой реакции со стороны Паши, но когда его начало натурально колотить, это заставило меня запаниковать.
— Я как будто… не очень хочу знать.
— Но ты же… — хотел было я что-то возразить, но нужные слова никак не находились.
— Это всё как-то очень нехорошо, — он подорвался с подоконника и застыл в паре шагов, пялясь на склянку в моей руке, как на жуткого монстра. — Очень… бабушка бы не стала такое делать.
Опять двадцать пять.
Пашу буквально трясло до скрипа половицы под ногами. Как же мне в этот момент стало с себя противно. С чего я вообще решил, что смогу “спасти” его? Самонадеянный осёл. Не зря бабка вечно твердила, что я слишком многое на себя беру. Вдруг я… сделаю лишь хуже?
— Да, я… Я знаю, она бы всё тебе рассказала, — пролепетал я что-то, зарываясь пятернёй в спутанные волосы. — Прости. Прости меня. Я тебя напугал, я дурак.
Дурацкое “зелье” я снова закрыл пробкой и отставил в сторону, после чего поджал ноги и уткнулся в колени лицом. Какой пиздец.
Давно нужно было бросить это. Что бы я ни говорил — он всё равно либо не слышал, либо забывал уже наутро. В его голове раскинулась совсем другая вселенная — яркая, волшебная, гармоничная, заставляющая игнорировать раскиданный по дому мусор и вонь из отсыревшей ванной, заставляющая…
— Мне кажется, это ей не нравится, — пробубнил Паша, кивая в сторону входной двери. Мне захотелось взвыть зверем.
Я не убрал остатки венка из одуванчиков только потому, что это был единственный способ из раза в раз доказывать ему. Хотя и это он умудрялся забывать практически каждый день.
— Он завял, — в десятый, а то и больше, раз сообщил я, снова пряча взгляд. Я знал, что сейчас будет. Как и прежде, он мне не поверит, кинется проверять, станет ругать меня, ведь Паша свято верил, что я умею останавливать увядание цветов. Маленький фрагмент его волшебной вселенной, чтоб её.
Так и произошло — он выскочил в коридор. Вот только сейчас он был в одном халате на голое тело.
А снаружи недавно прошёл первый снег. Я сам видел… Чёрт.
— Но ведь ты сказал, что он протянет… до зимы… — пробормотал парень потерянно в ночь, а я, перепугавшись, схватился за халат и затянул его назад.
— Зайди в дом, еблана кусок! Ты только выздоровел, осложнение захотел? Я твои перемороженные яйца лечить не буду, в больничку поедешь!
Сука, а ведь давно пора.
С чего я вообще решил, что смогу сам справиться с его демонами? Я ведь с каждым новым днём убеждался всё сильнее, что его состояние не просто жуткое — оно по-настоящему опасное. Как бы я ни был предвзят к психушке, тут без неё уже как будто бы никак…
Захлопнув дверь, я вздохнул и взглянул на опустившего плечи парня.
— Я не всесильный, Паш. Кое-какие вещи просто происходят. И с ними надо смириться.
— Ты про венок? — слабо переспросил он, глядя в пустоту. У меня снова подступило к горлу.
— Нет, Паша, я не про венок. Я про твою бабушку. Когда ты наконец услышишь меня уже? Её просто нет, Паша! Нет, понимаешь? Ни в венке, ни в ветре, ни в лесу, она просто закончилась. И если ты не смиришься, то такими темпами сам сдохнешь.
Но, как и десятки раз до этого, он меня не услышал. Посреди моего монолога развернулся и, пошатываясь, дошёл до кровати, бормоча что-то под нос. Что-то про спёртый воздух. Что-то про то, чтобы его взяли за руку.
Я заткнулся. Догнав его, приобнял, заглянул в потухшие глаза, расправил совсем уже сбившуюся в клок чёлку.
— Извини… Мне паршиво, — шепнул он.
— Знаю.
— Всё-то ты знаешь.
Мне даже пререкаться не хотелось. Я уткнулся в его плечо лицом, глубоко вздохнул, пытаясь прочистить собственный разум. Такими темпами скоро и я свихнусь.
Молчание продлилось невыносимо долго. Я думал о многом. О том, как, наверное, легко бы сейчас жилось, если бы я не встретил случайно этого дурного. Как было бы здорово, если бы не влюбился. Если бы мной не завладела навязчивая идея вернуть ему чистый взгляд. Устроился бы на работу, слез с шеи своей старухи, нашёл бы комнату за копейки в малосемейке. Как было бы, сука, круто…
— Давай… — вдруг оторвал меня от размышлений Паша. — Давай всё-таки сделаем эту штуку с твоим зельем.
Что это? В нём проснулся рисковый парень? Или…
— Точно? — я отпрянул от плеча и, хмурясь, уставился на него.
— Точно. Не спрашивай меня больше и не слушай. Просто сделай. Как пластырь отодрать, понял?
Пашу всё ещё люто трясло, настолько сильно, что от лица отхлынула кровь, сделав его совершенно белым — лишь россыпь веснушек на бесшумно дёргающемся от всхлипов носу напоминала, что передо мной живой человек. Боялся он до ужаса. А ведь именно это мне и нужно было.
Что ж… Последняя попытка. Хуже уже некуда, верно? Значит, хуже и не будет.
Стоило мне взять в руки мой символ, как парня чуть ли не судорогой свело. Обняв себя за плечи, Паша дрожащим голосом спросил:
— Мне нужно выпить его?
Я не был уверен, что это безопасно, а потому тряхнул головой.
— Нет, я просто… развею его в воздухе? И он… многое поменяет.
Подойдя к нему, я коснулся кончиками пальцев чужой руки. Ледяная. Он сейчас выглядел так, будто в любой момент мог в отруб грохнуться. Но мы уже всё решили. Я бессовестно засчитал его акт храбрости в бреду за осознанное решение и теперь просто надеялся, что не буду в будущем ненавидеть себя ещё и за это.
— Страшно, — проконстатировал Паша, пялясь на символ.
— Мне тоже.
В ужасе я пробормотал первое пришедшее в голову “заклинание”. В доме повисла мёртвая тишина. А затем мне пришлось ловить действительно упавшего без чувств парня, разлив дурацкий чай по полу.
Для него это было слишком. Теперь я действительно испугался.
Я хотел выйти под ночное небо, вдохнуть немного никотина и хоть на полчаса абстрагироваться, но не вышло. Отойти от его постели не сумел себя заставить вообще ни на минуту. В голове вертелись самые разные жуткие сценарии, но все они в конечном итоге сводились к одному и тому же — как я всё усугубил и испортил. Зубы болели от силы, с которой я сдавливал челюсть, рассматривая в темноте очертания лица Пашки и осознавая, что завтра, вероятнее всего, ничего не поменяется — он поднимется и забудет всё важное. Так было уже множество раз.
***
Всё же я уснул. Даже сквозь сон чувствовалось, как в неудобной позе затекло тело, как болели колени. Всё это было где-то далеко — и пощипывание сквозь закрытые веки от утреннего солнца, и знакомое тепло, задевающее руку, а затем ухо и волосы…
Зато произнесённое полушёпотом “Егор” раздалось близко, будто внутри головы, и тут же запустило основные процессы, заставляя вернуться из мира снов в настоящее. Веки не открылись с первого раза — пришлось насилу их разлепить, проморгаться, сфокусировать взгляд…
Чтобы увидеть, как прежде потухшие карие глаза сияют, будто два самоцвета.
— Хей… — я медленно поднялся, не разрывая зрительного контакта, будто в страхе, что искры сейчас погаснут. Но они не гасли.
А потому я решился.
— Что ты видишь? — отчеканил я и затаил дыхание. Как же не хотелось снова столкнуться с тем “фильтром”, через который он пропускал реальность, который превращал меня в магическое создание, а весь остальной мир окрашивал в розовый! Но моя маленькая глупенькая интуиция нашёптывала, что сейчас этого не случится.
Во мне что-то умерло, переродилось и ожило, когда в ответ я услышал:
— Ты… человек.
