Мой сосед — фея!

Но смешно мне недолго. Подвисаю, глядя прямо перед собой, не шевелюсь, дышу лишь тогда, когда вспоминаю, что нужно. Перед глазами — край шторы из грубой коричневой ткани. Больше знаю, чем вижу, потому что сил на то, чтобы сфокусироваться, не осталось. Если опущу веки — разгляжу под ними нечто страшное. Там что-то корчится. Орёт, как резаное. Я привык верить своим глазам. Бабушка учила делать так. Вокруг может происходить всякая муть, но пока у тебя есть ты — никто не обманет. Все говорят: обе пирамидки белые. А ты видишь: одна определённо чёрная. Не верь им, верь себе. Но вот вопрос: какого цвета мои ёбаные пирамидки?! И какой резон людям, меня окружающим, нагло пиздеть об их цвете? Вот и получается, что мир в полном порядке. Это я с ума сошёл. Буквально. Но больше всего пугает даже не этот факт. Быть в бреду клёво — убедился. В моменте чувствуешь себя по-идиотски счастливым. Но теперь… Насколько реальна моя реальность сейчас? Тупая пульсирующая боль в левом виске как бы намекает, что более чем. За мигрень по какой-то причине хочется зацепиться и не отпускать. Вдруг она пройдёт, и я снова провалюсь в блаженное неведение? Мне очень хуёво сейчас, но в то “хорошо” возвращаться… От одной мысли мороз по коже. Зависит ли что-нибудь от меня? Смогу ли я удержать себя на поверхности самостоятельно? …И надо ли? Зоя уже давненько ушла с кухни. Из всех моих близких она — самый тактичный человек, ощущающий малейшие изменения атмосферы. Никогда не станет над душой стоять, всегда угадает, когда нужно быть рядом, а когда — оставить наедине с собой. Знает, когда и что сказать. Неужели даже она не смогла до сих пор растрясти меня и привести в чувства? Ах, да. Она пыталась. Просто я её не слышал. Заперся в раковине и жил свою лучшую жизнь, которой не было. Как давно это происходит? В какой момент я наглухо ёбнулся? В тот день, когда встретил Егора, собираясь ехать в колледж? Когда он разбил лоб и порвал крыло? Но ведь… получается, что этого даже никогда не происходило. А раз так — то как мы вообще с ним познакомились? И кто он такой, чёрт возьми?!… Рациональное мышление подсказывает: слёт кукухи оформился раньше. Вероятно, гораздо раньше. Думай, тупая башка, думай. Не просто же так, с нихуя, это случилось, верно? Должно было произойти что-то из ряда вон, что-то, разбившее меня вдребезги. Но что же? Сразу вспоминаю тот вечер, когда я, четырнадцатилетний, оказался посреди февральского мороза в пижаме, тонких носках и без мобильника, который остался разлетевшимся на куски посреди кухни. Он стал главным виновником моей беды. Всё слишком чётенько совпало: это ж надо было уйти в душ, забыв телефон разблокированным на столе. Это ж надо было отцу вернуться с работы на час раньше. Это ж надо было моему первому парню в пубертатном порыве расписать, как сильно он меня хочет. Пижамная кофта была вся перемазана в крови из разбитого носа, а я шёл, с трудом понимая, куда именно. Когда у корабля нет цели — ни один ветер не будет попутным. Не знаю, сколько прошло времени, но пальцы что на руках, что на ногах я сперва хотел отгрызть от невыносимого холода, а потом совершенно перестал ощущать. И тогда меня подобрал ментовский “бобик”, мониторящий район на предмет присутствия распивающих спиртное в неположенном месте. Глазами по пять рублей мужики осматривали меня, полуживого, и пытались выяснить, что я делаю в одиннадцатом часу вечера в минус двадцать пять на улице в насквозь промокших носках и с некогда влажными, а теперь превратившимися в охапку длинных сосулек волосами. А я ничего не мог сказать на это — было страшно, до ужаса страшно. И лишь тогда, когда один из мужчин, обратившись к коллеге, сказал, что “пацана нужно к родителям отвезти”, во мне что-то перемкнуло, заставив сквозь хрип выкрикнуть однозначное “нет”. И они, кажется, всё поняли. Адрес бабушки мне всё-таки пробормотать удалось. Потом она очень долго о чём-то разговаривала с ментами, пока я, наконец вернув себе способность чувствовать, ревел в полную силу, уткнувшись в собственные колени посреди ванны, заполненной еле тёплой водой. Может, тогда?… Но никакой магии, никаких иллюзий не было. Ни тогда, ни после. Бабушка сама забрала мои вещи из родительского дома. Сама вылечила от ларингита, отпоив сборами трав. А ещё научила делать эти сборы. Эти и другие. Мы вместе составляли пухлый травник, который она звала своей “ведьмовской книгой”. — Почему ты не поступила со мной так же, как они? — спросил я однажды. Она улыбнулась и рассказала то, от чего у меня глаза на лоб полезли: до того, как нагуляла мою мамку, она в школе-интернате крутила шашни с рыжей кудрявой ударницей-комсомолкой. Правда когда об этом узнали… Ей-то самой ничего не было — на хулиганку давно рукой махнули. А вот ударнице несладко пришлось. В подробности бабушка вдаваться не стала, а глаза её на секунду стали грустными, хоть озорная улыбка с губ никуда не делась. В общем, она понимала. Прекрасно понимала. Если бы не она — я бы точно не справился. Но в тот ужасный день благодаря ей разбитым оказался только мой телефон. Не я сам. От мыслей отвлекает шум из коридора. Он выдёргивает меня из тумана на искусственный свет божий, тот, что над кухонной зоной. — Как он? — А сам как думаешь? — Совсем плохо, да?… Второй голос слишком знакомый. Он меня влечёт, как пламя — мотылька. Подрываюсь с места, морщусь: всё тело успело затечь. Чуть пошатываясь, рывками выбегаю в коридор, чтобы вцепиться в плечи обеспокоенного Егора и уставиться в его красивое, такое родное, но совершенно чужое лицо. Он с опаской опускается на одно колено, чтобы обвить мою талию руками и прижать к себе. Я растерян. Хочу сбежать и потеряться во тьме ноябрьской ночи. Хочу никогда-никогда не отпускать. Хочу, чтобы он навсегда остался таким — большим, тёплым, пахнущим чаем с молоком и корицей. — Ты ведь… не пьёшь молоко, — бормочу еле слышно. — Начал. Недавно совсем. — Зачем? — Так пахла Анфиса. Смысл сказанного до меня не доходит — стукается о барьер усталости и странного облегчения. А губы сами произносят то, что изводит изнутри: — Кто же ты, блять, такой?…