Ghosts are all over the place

Чанбин ломится сквозь лес с остервенением. Ему плевать на то, что шума он создаёт больше, чем молодой и неуклюжий лось, что его могут засечь, что те штуки от которых они прячутся за светом костров и фонарей, могут за ним прийти и сделать… они толком не успели понять, в чём их опасность, этих штук, но наверняка же эта опасность есть! Но ему плевать. Как и всякий, далеко не бесталанный, человек, Со глубинно неуверен в себе до крайностей, прячет это, конечно, за бахвальством и бравадой, и удачно, надо сказать, прячет! Тренировки айдолов всё же приносят свои плоды, чего стоит только его остроумное: “Omma Omma Ga!”, - в ответ на вопрос стэй об истоках его красоты. А ведь внутри себя, в душе, он тогда смутился до крайности… Но речь сейчас о неуверенности в себе. Феликс выше. Феликс изящнее. Феликс, если судить объективно, красивее. Он танцует, как бог, он поёт, как главный в пантеоне. Он умеет печь вкуснейшие брауни в мире. Его улыбка озаряет пространство в радиусе полукилометра вокруг - так точно. И как можно поверить, что такой, как Ликс, может влюбиться в такого, как Бин? Да, мускулистого и надёжного, но - низкого, но - не отвечающего стандартам красоты, но - не шибко уверенно поющего, но - поделившего жизнь на три части: спорт, музыка и Феликс. Бин благодарил Вселенную каждый день, который мог проводить рядом со своим солнечным австралийцем. Благодарил, ожидая подвоха, как ребёнок, которому в День Рождения вручили коробку с Самым Желанным Подарком - ну не может же это всё для меня, правда же? Первый “звоночек” Бин ощутил четыре дня назад. Ёнбок всегда после концертов приходил к нему, или же держал дверь незапертой, ожидая самого рэпера в гости. Иногда они просто валялись в обнимку и лениво обсуждали прошедший концерт. Иногда Феликс просто был рядом, пока Бин работал над очередным треком, слушал получающиеся части композиции, мог даже советовать что-то. Иногда, разумеется, было и другое: тепло воздуха, которым лихорадочно дышали они оба; мягкие губы, настойчивые и просящие; звездопад веснушек на шёлковой коже, каждой из которых нужно коснуться губами; сдавленные стоны, в зубах подушка, одеяло или собственная ладонь, чтобы не попасться; нарастающий жар под коже и в низу живота; полнейшее единение двух разрозненных существ в одно, по ощущениям - всемогущее; обволакивающая, щемящая нежность после, ласковые касания рук под струями душа. Но в тот день Ликс не пришёл. И не открыл. Не то, чтобы прогнал, но дал от ворот поворот. И Со начал считать часы. Тогда он даже не удивился, ожидал-то уже долгое время чего-то такого. Человеческой природе чуждо быть настолько счастливым, как ни крути… Но сегодня - сегодня уже не выдержал. Видеть, как ЕГО солнечный мальчик улыбается каждому из семерых. Слышать, как он щебечет и смеётся с другими. Наблюдать, как Феликс заботится о каждом. И не чувствовать себя кем-то особенным среди них - это невыносимо. Большое, сильное и выносливое сердце Двэкки не просто болит - оно ноет, стонет и трещит по швам, как банка газировки под гидравлическим прессом. Так зачем длить собственную агонию, если можно просто уйти? Не мешать. Не рычать на каждого. Не отводить взгляд, как долбанный вуайерист. Феликс достоин лучшего - нет возражений, но и Чанбин достоин хотя бы не наблюдать за тем, как львиная доля смысла его жизни ускользает, подобно песку в часах. Бин спотыкается, с силой отталкивается ладонью от древесного ствола - он сильный и выносливый, так что справится. Хотя зря не забрал с собой рюкзак, но ничего, они шли по лесу около полутора дней с остановками на обед и ночлег, так что до города он сможет добраться даже быстрее, если не будет пережидать полдень и спать по восемь часов. Но как только ушей Чанбина касается треск веток под кем-то ещё, он замирает и приникает к дереву. Сердце заходится лихорадочной дробью, какая бывает перед кульминациями в треках - ждёт то ли смерти, то ли какого-то спасения. Бину не страшно - он попросту в ужасе, в том самом животном ужасе, который испытывает любой дикий зверь, оказавшийся на ночном автобане перед внезапно загоревшимися фарами автомобиля. Со кажется - вот и кончина его явилась, удивляется ещё - почему же перед глазами не проносится вся его прожитая жизнь? Но с первыми звуками чужого голоса, окликающего его, сердечный ритм меняется, отчаяние превращается в трепет… Феликс полон решимости найти Бина, поговорить и вернуться вместе с ним в лагерь. О боги, да кто мог знать, что его временная лёгкая отстранённость возымеет такой разрушительный эффект?! Воистину: все беды человеческие исходят из банального неумения говорить словами через рот. И почему он решил, что старший всё поймёт и без слов? С чего взял, что раз Чанбин настолько потрясающий во всех аспектах, то и доля телепатии ему присуща? А ведь всё было бы так просто! Нужно было подойти ещё до спуска в гримёрки и объяснить: устал и немного запутался в себе, да ещё и тур выматывающий. Нужно немного личного пространства, точнее - одиночества, которое целительное уже тем, что позволяет побыть наедине с собой и разобраться во всех нюансах сложного механизма под названием “человек, его эмоции, чувства и желания”. Ну сложно же быть всегда под прицелами камер, всегда под гнетом пристального внимания - и находиться в отношениях, пускай даже далеко не официальных. А Феликсу хочется большего. Феликсу хочется не от случая к случаю иметь возможность вскользь коснуться крепких пальцев своими, а с ощущением полного права. Не сбегать от взглядов мемберов, вдоль стенки прокрадываясь в комнату, заполненную родными запахами его, Чанбина, парфюма, геля для душа и того острого аромата, который источает новая техника. Для этого нужно подумать, сообразить, как всё поменять правильным образом - чтобы и соотечественников-корейцев не шокировать внезапным каминг-аутом, и стэй не обидеть не менее внезапными отношениями, и группу не развалить, и, и, и, и - бесконечное количество переменных, о которых нужно позаботиться! А стоило вообще догадаться, что Бин воспримет всё иначе. Феликсу в лицо прилетает упругая ветка - он даже не отбивается, заслужил, как ни крути. Потому что видел же, что Со волнуется, переживает, грызёт себя. Но решил, что раз Чанбин старше, то, вестимо, мудрее, и сам заговорит о том, что его тревожит. А надо было усадить рядом и надавить, разговорить, развеять все возможные сомнения. — Чанбин! — Феликс зовёт вполголоса, разумно опасаясь, что его могут найти быстрее, чем он найдёт старшего. — Хён! Отзовись, ну же! Он же мог далеко уйти, так? В конце концов, Ликс бросился следом буквально спустя минут 10, что ли, хотя Со и бежал, но это - ночной лес, а не стадион с ровным покрытием. Хотя… Да, это - ночной лес, и хрен знает, в какую именно сторону подался Чанбин. Может, Ли вовсе отклонился от курса? Или изначально пошёл в противоположную сторону? По идее, раз старший не взял с собой рюкзак, то он должен направляться в город, но Феликс и сам не в курсе уже, в какой стороне этот самый город. Замирает, не донеся ногу до земли - шум впереди. Чанбин или опасность? Пусть Феликса и называют цыплёнком, но не зря же он в дэнсраче, как и в мяураче, - мысль об этом вызывает щиплющую боль в глазах, слишком недавно было это прошлое и слишком далеко оно осталось, - так что танцор моментально напружинивается, ступает мягко, как кот, практически бесшумно движется в сторону источника шума. Так и есть! Феликс озаряет половину леса улыбкой, замечая впереди широкие плечи, крепкую спину и лохматый затылок своего глупого хёна. Но тут ещё можно поспорить, кто из них более глупый, конечно! — Бин! Бин, подожди, пожалуйста! — под ногой хрустит сразу несколько веток, когда Ли сбивается с шага от радости, и он зовёт старшего, понимая, что соблюсти инкогнито уже не выйдет. Чанбин не спешит выходить. По сердцу сразу же растекается елей от понимания, что Феликс пошёл за ним следом, но вместе с тем появляется и горечь - вдруг младший попросту решил вот прямо сейчас расставить все точки над всеми возможными “і”? Он всегда был достаточно честным и благородным, поэтому вполне мог решить, что стоит отпускать хёна с разбитым сердцем, зато без каких-либо напрасных надежд, палачами затягивающих удавки вокруг шеи. — Хён, — низкий, до мурашек пробирающий голос Ёнбока заставляет Со вздрогнуть от макушки до пяток - вот уж точно не время и не место всем тем воспоминаниям, в которых этот голос звучал только для него одного. — Хён, я вижу твоё плечо за деревом. Ты настолько не хочешь со мной говорить? У Чанбина мурашки по коже, под кожей, по нервам, ему действительно страшно - пусть от неопределённости больно, но определённость может сделать ещё больнее, у каждой отваги есть свои пределы. У Феликса сердце колотится где-то в гортани, все волоски дыбом, коленки подкашиваются, страшно - вдруг старший всё же так сильно обиделся, что не захочет даже выслушать, у всякой решительности есть свои границы. Бин делает несколько шагов вбок, вздыхает так резко, словно бы собрался нырять с вышки в ледяную воду, поднимает взгляд на младшего. Ли выглядит как тот, кто бежал по лесу последние полчаса, не особо разбирая дороги. Бин невольно шагает вперёд, протягивает руку, выбирает из запутавшихся светлых волос мелкие веточки и листья, смахивает клочок мутной, на туман похожей паутины с плеча Феликса. Они оба молчат. Каждому, кажется, есть, что сказать, но между ними будто бы стена из взаимной боязни - вдруг слова другого всё сломают окончательно? Глупо. Стоят посреди леса, ночью. Где-то там, за пару километров от них - лагерь, в нём мемберы. Переживают наверняка, хотя лидер точно постарается успокоить их. В другую сторону - город, мёртвый и замерший, будто эпоксидной смолой залитый, обезличенный без жителей. А они, - два идиота, - стоят, смотрят и боятся нарушить молчание. — Знаешь, — Со решается первым, и даже не потому, что на старшем всегда чуть больше ответственности - просто молчание уже грозит овеществиться и упасть на ноги многотонной наковальней, памятником нерешительности, — я скучал по тебе. Но ты всё же невозможный дурак, что попёрся за мной. — Знаю, — эхом откликается Ликс, неторопливо поднимает руки, касается тонкими пальцами щёк Чанбина, плеч, волос, смахивает пыль и грязь, хотя толку-то, всё равно посреди дикой природы. — Мне жаль, Бин. Правда. Я не хотел, чтобы оно, ну… — и неопределённо дёргает головой. — А в лагере пиво… — почему-то вздыхает старший, грузно оседает на землю и растрёпывает собственные волосы, и без того пошедшие волнами от влажности. — Слушай, Ликси, давай так: если ты хочешь закончить всё то, что между нами было - ничего не говори, просто… просто иди обратно в лагерь, ладно? Феликс не сдерживает тяжёлого вздоха - глупый, глупый хён. Каждый из мемберов не уверен в себе, в той или иной мере. Каждый из них - ходячее пособие “как носить маску личности, не теряя её”. Но неуверенность Чанбина всегда была столь тщательно замаскированной, что редко приходило в голову даже направление мыслей в эту сторону. И вот - приехали. “Если хочешь закончить”, - да он-то как раз и не хочет! Не сдержав тихий смешок, Феликс присаживается рядом. Смотрит на то, как Со пристально изучает собственные пальцы, как нервно обкусывает краешки огрубевшей кожи около ногтей. Они молчат, хотя в лесу и нет тишины: шуршит листва, перестуком - ветви запутавшихся крон, сверчки поют, изредка слышен шелест перьев ночных птиц. — Извини, — Ли вздыхает, нащупывает в темноте собственного разума лучики правильных слов. — Я думал, что ты поймёшь причину моего этого “перерыва”, но глупо было ожидать от тебя телепатии - ты всё же такой же человек, как и мы все, — он встряхивает чёлкой, снова вздыхает - речи, которые тщательно готовились в процессе поисках Чанбина, вылетели из головы как по закону подлости. — Мне нравятся наши отношения. Правда. Ты мне нравишься, и даже больше, — Феликс аккуратно касается кончиками пальцев ладони старшего, искоса смотрит на тёмный силуэт Чанбина. — Но, понимаешь, мне бы хотелось большего, а это затруднительно, учитывая то, кто мы… кем мы были, — поспешно поправляется он, с тоской бросает взгляд вверх, где ветви перечёркивают звёздное небо. — Я и отстранился-то только для того, чтобы как следует продумать возможности, нюансы, детали… — А меня в известность поставить не удосужился, — ворчливо тянет Со, качает головой, но Феликс рад и этой реакции. — Ты же в курсе, что отношения - это работа двух человек в одной команде? — Да, и мне жаль, что я, по факту… — По факту ты решил сам за нас обоих, — безжалостно констатирует Бин, цокает языком явно неодобрительно. — Ликси, так не делается. — Знаю, — тихим эхом откликается младший, виновато опускает взгляд и морщит переносицу, когда большая ладонь Чанбина опускается на его макушку. — Ты чего? — Детей принято трепать по волосам, — абсолютно невозмутимо поясняет рэпер. — А ты поступил как ребёнок, вот и… — Ты не сердишься? — Ли улыбается с затаённой надеждой, перехватывает ладонь Со, касается губами костяшек пальцев. — Сержусь. Но это пройдёт. Только не делай так больше, лады? Не решай за двоих, я всё-таки умный, несмотря на то, что ещё и красивый. — Хён, — Феликс демонстративно закатывает глаза, — ты невыносимый! — Но умный и красивый, — скрупулёзно поправляет его старший, поднимается на ноги и тянет Ёнбока за собой. — Пойдём. Нам стоит вернуться к ребятам, раз уж мы пришли к перемирию, а по пути расскажешь, чего именно “большего” тебе хотелось. — Конечно, — Ли широко улыбается, готов уже воспарить над землёй. Он даже не рассчитывал на такое лёгкое прощение. Хотя, конечно, Чанбин среди всех мемберов выделялся острой тягой к справедливости, возможно, этот и тут сыграло немалую роль. Но, да, следует всё ему рассказать, объяснить ход мыслей, тем более, что вряд ли они уже когда-нибудь снова станут айдолами, - в безлюдном-то мире! - поэтому для планов Феликса как раз самое раздолье, не нужно будет прятаться. Ли погружается в приятные мечта, сжимая ладонь Чанбина в своей и шагая рядом с ним: как они смогут жить вместе, не таясь, ведь теперь хватает свободного жилья; как будут вместе просыпаться, пить чай или кофе; как можно будет в любой момент времени обнять старшего, не опасаясь камер; как они смогут… — Назад! — рявкает Бин так, что Феликс сперва подпрыгивает, а только потом по инерции делает шаг назад. Рэпер шумно дышит, выдыхая сквозь зубы, щурится до боли в напряжённых веках - он явно что-то видел. Не так, как видит Минхо - тот и вправду кот, как ни крути. Но боковым зрением Бин улавливает неестественное движение, словно бы жаркое марево, какое бывает над асфальтом в знойные летние дни, скользнуло по стволам деревьев. Он делает медленный шаг назад. Ещё один. Пальцы младшего в его ладони едва заметно подрагивают, сам Ёнбок озирается, тоже явно пытается что-то увидеть, но послушно отступает вместе с Со. — Они, по ходу, отрезают нас от лагеря, — неожиданно хрипло выдыхает Чанбин, снова боковым же зрением замечая эту странную рябь в воздухе чётко между ними и дорогой к лагерю. Феликс не успевает ему ответить, как по ушам ударяет сотня чужих голосов. Плачущие, хохочущие, бормочущие, подвывающие и шепчущие - они разрывают голову на осколки, виски пронзает горячей болью, как спицей. Ликс сгибается, инстинктивно зажимает ладонями уши, хотя толку от этого мало - голоса, кажется, раздаются прямо внутри головы. Сквозь ресницы видит лицо склонившегося над ним старшего - тот что-то говорит, или даже кричит, но Ли не может разобрать ни слова, чёртова какофония в голове лишает его способности слышать то, что происходит снаружи. Бин не знает, что делать. Феликс оседает на землю, пачкает колени влажной, липкой грязью, сжимает ладонями голову так, будто бы хочет раздавить её. — Ликс, Ликс, что с тобой?! — Со тормошит парня за плечи, легонько похлопывает по щекам, но у Ли бессмысленный взгляд новорожденного, хотя у новорожденных обычно нет такого тумана во взгляде. — Блять, что ж такое… Им не прорваться к лагерю сейчас, когда Ли в таком состоянии. Чанбин намеренно осматривает путь периферийным зрением, чтобы убедиться - то самое марево, те самые штуки всё ещё там. Если бы Феликс был в порядке, они могли бы попытаться сделать крюк, рвануть на всех парах по дуге - и получили бы шанс добраться до освещённого кострами лагеря прежде, чем их настигнут преследователи. Но Бин не сможет быстро бежать с Ликсом на спине. Значит, выход у них только один… — Давай, вставай, ты сможешь, — кряхтит старший, с трудом поднимает за плечи австралийца, обхватывает его рукой за пояс, чтобы помогать идти. — Идём, Ликс, идём, давай, вот так… Ли словно бы во сне переставляет ноги, ошарашенно смотрит невидящим взглядом, но у Со и мысли не возникает бросить его тут. Как можно, если они стали за эти годы одной семьёй? Да и бросить на съедение, - или что там ещё делают эти штуки, - любимого человека ради сомнительного удовольствия спастись самому… бесчестно. Чанбин так не смог бы. Да, это было бы не совсем и предательство, раз уж не столько ради выгоды, сколько ради теоретического спасения собственной жизни. Не бесконечный полёт в нравственную пропасть, а всего лишь небольшое падение в канаву. Но это всё равно неправильно. — Всё-всё, Бин, всё, я могу идти сам, — голос у Феликса слабый, едва слышный, но рэпер чувствует, как под ладонью на боку Ли ходят мышцы. — Я в порядке, правда, пусти меня, пожалуйста. Они останавливаются под очередным деревом. Со аккуратно отпускает младшего, но руки далеко не убирает, готовый подхватить его в любой момент. Ёнбок всё ещё выглядит ошарашенным и оглушённым, да и чувствует себя так, словно его пыльным мешком пришибли по голове. Но голоса уже стихли - сперва превратились в еле слышные шёпотки, а после и вовсе исчезли. И хорошо. Потому что Ли кажется: ещё минут десять - и он бы свихнулся, окончательно и бесповоротно. Трогает кончиками пальцев ушные раковины - нет, крови нет, хотя в ушах звенит так, что она должна была бы появиться. — Ты… ты знаешь, что с тобой случилось? — осторожно спрашивает Бин, почти что невесомо гладит Феликса по плечам, не решаясь окончательно его отпустить. — То же самое, что и в прошлый раз, — неохотно выдавливает из себя Ли, трясёт головой, как зверёк, в уши которому затекла вода. — И снова в окружении, — Бин со вздохом кивает, цепляет младшего за рукав куртки, тянет за собой дальше, по направлению к городу. — Как думаешь… — Я не хочу думать об этом, — огрызается Феликс, но тут же, извиняясь, гладит подушечкой большого пальцы тыльную сторону ладони старшего. — Это отвратительное ощущение. Очень. Можно мы не будем сейчас об этом говорить? — Ладно, — покладисто соглашается Бин. — Но они отрезали нас от лагеря. — И куда мы? В город? — на удивление, в голосе Ликса рэпер не слышит особой грусти. — Да. Во всяком случае, пока что. А там видно будет - отоспимся, наберём припасов… — И осветительных приборов, — понятливо добавляет Ли. Они идут дальше, держась за руки. Сейчас даже разговор о желаниях Феликса кажется незначительным. С тем, как быть дальше в отношениях, они могут разобраться в любое время, а вот понять, какого хера у младшего голова взрывается чужими голосами следовало бы в ближайшее время. В первый раз это случилось в первый же день после того, как они обнаружили, что остались единственными людьми в мире. Они тогда ещё не знали о штуках - о странных, почти невидимых, но наверняка опасных существах. И попали в окружение. Лино потом сказал, что это было похоже на торнадо из расплавленного, но прозрачного стекла. Спасла их тогда случайность: прожекторы на футбольном поле, на котором они попались, включались автоматикой, а не человеческими руками, и когда вихрь этих, - то ли призраков, то ли теней, то ли вовсе инопланетян, - начал сжиматься, прожекторы зажглись по выставленному в программе времени. Тогда-то и выяснилось, что эти странные существа боятся света. Днём безопасно - поняли парни, а вот с наступлением темноты следовало искать укрытие и сооружать как можно больше источников света. И как раз тогда Феликс впервые ощутил, как пухнет голова от какофонии разнообразных голосов. Он не смог разобрать ни слова, - что тогда, что сейчас, - но был уверен, что слышит голоса этих самых штук. Почему он? Что ему пытаются сказать? Почему их слышно только тогда, когда их много? На все эти вопросы нет ответов, да и Ли не горит желанием эти ответы искать. Рассвет застаёт их на полпути к городу - в определении расстояния помогает туристическая табличка, прибитая к дереву. Спать совсем не хочется, особенно после пережитого. Правда, понемногу приходят жажда и голод, но они - артисты, оба привыкшие к некоторым лишениям, к тому же, просто шагать вперёд куда проще, чем откатывать сложные, динамичные хоряги сперва на репетициях, а потом и на концертах, почти без перерыва и возможности отдышаться. — К ночи, по идее, добёремся, — не особо уверенно тянет Бин, пытается поймать сеть на телефоне, чтобы открыть карту. — Чёрт, сюда покрытие не добивает, что ли?.. — Надо будет на следующем указателе посмотреть, нет ли направления к трассе, — предлагает Ли. — Там-то покрытие точно должно ловить, да и идти будет попроще. Они в целом почти не говорят в пути - им достаточно присутствия друг друга рядом. Ликс снимает с волос старшего небольшого паучка, свалившегося с дерева и явно намеренного сплести себе домик в шевелюре Чанбина. Со замечает, когда у Феликса развязываются шнурки, не указывает на это, а просто присаживается на корточки и завязывает привычные для них двойные узлы. Бин знает, что они справятся, что смогут добраться до города, а там уже получится отдохнуть и восстановить силы. Вопрос скорее в том, смогут ли они догнать друзей, если те таки снимутся с места. Со вздыхает, на ходу разминает шею, продумывает список “покупок” с учётом обстоятельств. Есть же спутниковые навигаторы, профессиональные, которые работают не от наличия мобильной связи? Нужно будет найти такой, несколько, чтобы на всех хватило. И, может, какую-нибудь тележку, чтобы больше припасов с собой взять? Хотя, нет, с тележкой по лесу не побегаешь… Значит, или квадроцикл какой-нибудь, или просто автомобиль, если удастся по спутниковому навигатору определить, где находится лагерь и как далеко от него проходит трасса. — Устал? — заботливо интересуется Ликс, когда Чанбин сбивается с шага, но в ответ видит только ошарашенное выражение лица старшего, над которым не хватает только нарисованной мультяшной лампочки и вопля “эврика!”. — Что такое? — Ликси, мы все - идиоты, — убеждённо заявляет ему Бин, ускоряет шаг. — Мы подумали о походе! Обдумали всё, кроме такого простого решения части наших проблем, понимаешь! Идём скорее, чем быстрее доберёмся до города - тем лучше.