Ghosts are all over the place

Чан лежит на поляне, раскинув руки в стороны и щурясь на ослепительно белые облака. В макушку упирается тёплая макушка Хёнджина, который, кажется, успел задремать. Чан поднимает руку вверх и смотрит на небо сквозь растопыренные пальцы, сейчас-то у него есть время смотреть на небо, разгадывать формы облаков и позволять мыслям просто нестись потоком, не задерживаясь. После побега Чанбина и Феликса прошло уже три дня. Кажется, только сейчас Кристофер начинает понимать, что такое настоящий отдых, а не краткая передышка в день-два максимум, с трудом всунутая в плотное расписание айдола. По всей видимости, остальные тоже понемногу привыкают не только ко своего рода безделью, но и к отсутствию спешки, к тому, что нет временных рамок, в которые надо втиснуть всё, что можно, и немножечко сверху. — Не думаешь, что нам стоит понемногу двигаться дальше? — Хван запрокидывает руки вверх и ерошит длинными пальцами волосы Чана. — Наверное, да… Но не хочу идти без Ёнбока и Бина, они обязательно вернутся, ты же знаешь. — Да я не об этом, вообще-то… Когда австралиец переворачивается на живот, чтобы уточнить, что Хёнджин имел в виду, тот уже встаёт и отряхивается от прилипших к одежде травинок. Выражение лица у него самое серьёзное и даже малость драматичное, будто бы изо всех сил сдерживает слёзы. Или, того хуже, желание устроить скандал… Они все, несмотря на праздное времяпровождение, будто бы ходят по краю каждый из прошедших дней. Кристофер слышит, как Чонин плачет по ночам в палатке, находя утешение только в Сынмине. И он был бы последней тварью, если бы сказал, что им стоит утешаться как-то потише… Минхо дежурит у костра каждую ночь. И едва ли не до утра. Чан сам ставит себе будильники на беззвучку, чтобы вовремя сменять Лино, но тот в палатку не уходит, дремлет, как кот, и так же чутко поворачивает голову в ту сторону, с которой улавливает присутствие призраков. Стоило бы спросить, почему он не проводит с Джисоном больше времени, но Крису совершенно не хочется лезть в чужую личную жизнь, особенно, если это личная жизнь Минхо, который за словом в карман не лезет. Австралиец, конечно же, понимает все намёки Хвана, которыми танцор сыплет все эти дни с тех пор, как утром после травмы Чан массировал ему повреждённую лодыжку прохладными ладонями и старался отвлечь от сверлящей боли рассказами обо всём на свете. Понимает, разумеется, но не хочет торопиться. Хотя бы потому, что строить своё счастье сейчас, когда двое мемберов пропали чёрт знает где, кажется совсем неправильным, почти что аморальным. Будто бы ему, лидеру, плевать на пропажу ребят. Будто бы он, - они все, - уже забыли их. — Джинни, — Кристофер успевает сцапать младшего за руку, тот неловко оступается, но всё же удачно падает прямо на руки Чану. — Прости. Я знаю, о чём ты, знаю, что тебе необходимо, но пока Бин и Феликс не вернулись… — Думаешь, это будет предательством по отношению к ним? — Хёнджин, как и всегда, понимает старшего с полуслова, и вот уже недовольное лицо светлеет, танцор мягко улыбается. — Думаешь, они были бы против? — Да какое там!.. — вздохнув, Крис обречённо машет рукой. — Но я сам, - понимаешь? - не могу пока ни о чём другом думать, прости. Хёнджину его извинения уж точно не нужны. Но он, - живой, как ртуть, - умеет ждать и терпеть, как уже показала практика. К тому же запрета на объятия не было оговорено, так что Хван старается наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас - сжимает старшего в объятиях, цепляется за него так, словно хочет раствориться и стать с ним одним целым. Хотя, почему же “словно”, если так оно и есть? Идиллию на поляне разрушают доносящиеся из лагеря неподалёку крики. Чан страдальчески закатывает глаза - нелегко быть “отцом семерых детей”, даже если этих самых детей пока что осталось пятеро. Четверо, если не считать смирно сидящего на его коленках Джинни. Ну всё же хорошо: солнышко светит, птички поют, погода прекрасная, еды ещё вполне достаточно, да и рыбы в реке неподалёку, как оказалось, меряно-немеряно. И всё равно нашли повод поорать! Или это избыток энергии из-за отсутствия тренировок?.. Крис настолько воодушевлён пониманием Хвана, что в центр россыпи палаток врывается с широкой улыбкой и воплем: “Если вы такие бодрые, то давайте прогоним все наши хореографии!”. Судя по выражениям лиц окружающих, вопль оказывается неуместным. Улыбка - тоже. Чан ожидает, по большому-то счёту, чего-угодно: массовой драки за последний кимчи-рамён, очередной серии упадка духа на фоне отсутствия Феликса и Чанбина, гоняющегося за Сынмином Минхо с ножом, но не этого. — Хён, ты в порядке? — АйЭн сидит на корточках рядом с Джисоном, который, в свою очередь, сидит на земле и прижимает ладонь ко щеке. Сквозь растопыренные пальцы Кристофер видит расползающееся по коже младшего алое пятно. Это само по себе странно. Разумеется, внутри группы у них порой случались конфликты, да и руки они регулярно распускали, пусть и в меру. Вспомнить хотя бы то, как Чанбин регулярно заламывает Сынмина, когда тот по обычаю перегибает палку. Или фееричную картину “Минхо кормит Хёнджина салфетками”. Но чтобы дошло до пощёчины - нет, такого не было ни разу. Более того - чтобы Джисон получил пощёчину. Ещё и от Минхо. — Что случилось?! — Хёнджин подбегает сразу за Чаном, замирает в нерешительности, пытаясь осознать всю картину в целом. — Хён? Ты ударил Джисона?! Лино молчит. Только смотрит на Хана так, что странно, почему на нём ещё не дымится кофта. Ли никогда не был особенно ласковым на камеру, нередко фанаты отзывались о нём, как о грубом человеке, но мемберы-то знают, насколько Минхо заботлив, просто не напоказ, не при всех. Он может угрожать, может смотреть так, что сердце в пятки от страха падает, но именно он накроет пледом уснувшего на диване Чанбина, он поможет Феликсу с освоением нового рецепта, он за уши вытащит из студии на обед засидевшегося Джисона. Более того - все, включая самых наблюдательных из стаффа, видели особую заботу в отношениях между Минхо и Ханом. И вдруг такое… — Что случилось? — повторяет Чан вопрос, заданный Хваном, и от его голоса Минхо наконец отмирает, громко фыркает и, резко повернувшись к Хану спиной, делает несколько шагов в сторону реки. — Минхо, расскажи, — австралиец уже не просит, а требует, зная упрямство Лино. — Он расскажет, — голос Ли едва можно расслышать. — Я за рыбой. Если пойдёшь за мной, Чан, богом клянусь - пущу тебя на прикорм для рыбы. Хёнджин делает было шаг за Минхо, но Крис останавливает его, положив руку на плечо - видит, что у Лино дрожат руки, а это плохой знак, очень и очень плохой. Лучше и вправду пока не трогать парня, чтобы не усугублять ситуацию. Давай, Чан, соберись, ты же лидер! Он делает глубокий вдох и медленный выдох. Встряхивает головой, будто нажимает невидимый тумблер. — Джисон-и, — Чан протягивает Хану руку, мягко улыбается, поднимая его на ноги, и прижимает к себе. — Всё хорошо, Хани. Всё хорошо. Просто расскажи, что случилось, ладно? Мы во всём разберёмся, мы же команда, Хани, мы - семья. Крису попросту не-вы-но-си-мо видеть слёзы на глазах своих ребят, своих младших. Так было с самого момента основания группы, ещё даже до дебюта: когда они готовились, тренировались до кровавых мозолей, участвовали в этом чёртовом шоу. Тогда плакали все, но больнее было за Феликса, который почти упустил свою мечту, ещё и прощения просил, глупый… Хан, плачущий сейчас в плечо Кристофера, тоже бормочет что-то виноватое, сбивчиво извиняется. А Чан поднимает глаза к небу, стараясь не зарычать волком из-за того, что сейчас даже обидчиков Джисона никак не может наказать. В этом плане конфликты внутри группы, конечно, сложнее всех, хейтерам-то можно посвятить пару-тройку уничижительных треков, а тут… — Да сам не понял, если честно, — выплакавшись, Джисон икает, но послушно пьёт крепкий, сладкий чай, который для него заварил Сынмин. — Я просто подошёл к нему, ну, чтобы обнять… — он поднимает на остальных робкий взгляд, натыкается на эдакую дружелюбную лавину из понимающих улыбок и немного смелеет. — Сейчас же не надо прятаться. Вот я и хотел… Обнять и п… поцеловать, — несколько глотков чая помогают справиться с приступом икоты, Хан вздыхает и продолжает, — как обычно и делал. Он меня оттолкнул, не сильно, тоже как обычно. Сказал, чтобы я не лез, но, вы же знаете, он привык быть недотрогой, это уже как игра, поэтому я снова его обнял, а дальше он… — Хан мотает головой, всхлипывает и поспешно утыкается в кружку с чаем, показывая, что не может продолжать. Его всё ещё потряхивает, поэтому Хёнджин укутывает его своим спальником, Чонин приобнимает за плечи, а Чан сидит напротив, серьёзно слушая и кивая. Джисон сам не может понять, что нашло на Минхо. На его Минхо - грубоватого, прямолинейного, но тёплого и нежного, когда для этого приходит время. — Минхо сказал… — подхватывает макнэ, черпает смелость в кивке Сынмина, стоящего чуть поодаль. — Сказал, что Джисону только одного и надо, а что у Минхо на душе - это не важно. Что ему надоело потакать детским капризам. Что хёну пора… пора повзрослеть и снять розовые очки. Чан только вздыхает. Хан же сидит, сжав в руках горячую кружку, но даже не чувствует дискомфорта от температуры металла - в душе, кажется, всё медленно, с садистской неторопливостью перекручивается через мясорубку. Конечно, когда их было только трое, - он, Чан и Чанбин, - то все тёплые взгляды и ласковые слова говорились друг другу. Но когда к ним присоединился Лино… Джисону тогда показалось, что внутри него с чудовищным резонансом качнулся какой-то колокол: по коже от одного взгляда на Минхо пробежались мурашки, сердце заколотилось где-то в горле, а мышцы свело мелкой дрожью. Он добивался расположения старшего с таким упорством, с каким никогда и ничем ранее не занимался. И добился же! Они подружились, они доверились друг другу, Минхо был первым, к кому Хан пришёл со словами: “Со мной что-то не так”, - а уже потом ему диагностировали тревожное расстройство. В Минхо Джисон находил необходимую поддержку каждый раз, когда они оказывались в толпе. Не обязательно было даже находиться рядом - взгляда хватало, чтобы почувствовать себя в большей безопасности, чтобы вспомнить азы “осознай пять предметов, пять звуков, пять цветов вокруг”. Наверное, поэтому сейчас было так больно, словно сердце рассыпается в пыль, да? Потому что он получил удар от того, кому настолько доверял? — Я, наверное, пойду в палатку, — Джисон слабо, но благодарно улыбается остальным, кивает в ответ на обеспокоенные взгляды. — Всё в порядке, правда. То есть, конечно, нихуя не в порядке, — громкий нервный смешок поднимает с ближайшего дерева стайку птиц, — но я переживу. Нужно просто побыть одному, подумать, переварить всё случившееся. Его не останавливают. Чёрт, какие все вокруг понимающие… Хан оставляет спальник Хёнджина и плетётся ко своей палатке… К их палатке. У них же должна быть запасная, да? Наверное, стоит теперь ночевать отдельно. Раз Минхо сделал и сказал всё это, значит, не стоит ему надоедать. Значит, чувства были только у Джисона, и они уж точно не должны становиться проблемой для старшего. Хан вытягивает из палатки Лино свои вещи: рюкзак, одежду, небольшую косметичку, в которой только бальзам для губ, крем для рук, лента с пластырями и несколько презервативов. Хмыкает - неужели Минхо был с ним из жалости? Или со скуки? Или надеялся, что начнёт что-то чувствовать, но не получилось? Ладно, не важно. Он, Джисон, не дурак, поэтому понимает, что им всем стоит держаться вместе, пока не доберутся до источника всех этих проблем. Несмотря ни на что, он сможет вести себя, как обычно. Не быть для остальных обузой, не ныть, оплакивая разбитое вдребезги сердце и пытаясь со слезами вытащить застрявшие в зрачках осколки тех самых розовых очков. Запасная палатка находится в рюкзаке Лино, сваленным в общую кучу. Ну да, кто бы сомневался… Джисон горько ухмыляется - старший всегда обо всех заботился, не выставляя это напоказ. Для них двоих он специально выискивал по туристическому магазину просторную палатку со своего рода тамбуром - чтобы в нём хранить необходимые вещи, за которыми будет неохота лезть в большие рюкзаки, чтобы эти самые вещи не мешали им спать. Из мыслей он выныривает, когда складной прут выдёргивают из его ладоней. Оказывается, Джисон уже несколько минут стоит, без толку пытаясь сложить этот простейший пазл. — Разложи пока полотно, — невозмутимо бросает Сынмин, споро берясь за прутья. Хану не хватает сил для выражения благодарности вслух, он попросту кивает и принимается расправлять саму палатку на свободном пространстве подальше от той, которая принадлежит Лино. Минхо возвращается, когда солнце уже касается нижним краем линии горизонта. Хан смотрит на него краем глаза, поспешно отворачивается в другую сторону и старается сосредоточиться на разговоре Сынмина и Чонина, которые обсуждают какую-то игру, в которую давно не играли и по которой соскучились. Старший кажется Джисону ещё более красивым, чем раньше. И в разы более недоступным, чем было в первые месяцы после их знакомства. Ли невозмутимо проходит к костру, роняет на траву рядом свою футболку, связанную в подобие мешка. — Рыба. Повезло сегодня, — сухо цедит и, не оглядываясь, идёт ко своей палатке. Хану до зубовного скрежета, до боли в окаменевших мышцах хочется пойти за ним, обнять, успокоить, поделиться своим теплом, как они всегда делали раньше. Раньше. Ага, то-то и оно… Джисон горько усмехается и садится на корточки у костра, ворошит длинной палкой тлеющие угли. — Вы замечали, что искры от костра похожи на звёзды? — нарушает он молчание, повисшее в лагере. — Они летят вверх, стремятся занять своё место на небе. Тишина приобретает давящую тяжесть, но уже спустя несколько секунд Чонин тихо смеётся, Чан вздыхает с улыбкой, Хёнджин с громким хрустом доламывает ветку, чтобы подбросить в пламя, а Сынмин невзначай треплет Хана по волосам: — Хани, ты явно голодный, надо бы ужин готовить. — Рыбу не трогайте, сам сделаю, — вдруг доносится голос Ли из палатки. Он сидит, сверкает глазами в отблесках костра, как самый настоящий кот. — А то испортите, весь труд насмарку будет. У Джисона снова сводит сердце судорогой. Лино, как всегда, заботлив. Ко всем. Но теперь его забота действительно будет для всех, а не, как прежде, для всех - и отдельно для Хана. Его стараются отвлечь: Чонин просит помочь набрать воды в котелок, Сынмин отряжает к Хёнджину чистить овощи, Чан просит спеть что-то из их тренировочного репертуара. Лес заполняется голосами парней, только Минхо молчит, чистит рыбу с таким ожесточением, что Джисону даже страшно смотреть на это. — Я отлить, — наконец говорит Хан, резко поднимаясь на ноги, но тут же пятится под пристальными взглядами. — Эй, я реально отлить, вон в те кусты, сбегать не буду, чего вы, в самом деле? — от коллективного вздоха облегчения даже кроны деревьев покачиваются. Джисону, конечно, приятно, что о нём так заботятся все. Правда, взгляды четырёх пар глаз он с радостью бы променял на взгляд ровно одной пары глаз. Но Минхо так на него и не смотрит: режет рыбу, жарит её, приправляя какими-то травами и специями, но демонстративно не обращает на него внимания. Лучше бы уже вспылил, лучше бы снова ударил, объяснил, где, чёрт возьми, Хан был не прав, когда просто полез обниматься, но вместо этого - игнор, из-за него ещё больнее, чем было в момент пощёчины. Сони вздыхает, пробираясь в центр кустарника. Сбежать очень хочется, согласно извечному принципу: “Чем мне хуже, тем лучше”, - но так подставлять остальных он не собирается. Они - семья, да. Особенно сейчас, когда кроме них больше никого и не осталось. — Минхо, может, всё-таки объяснишься с ним? — Чан подсаживается рядом так бесшумно, что Лино вздрагивает и тихо чертыхается себе под нос. — Он же не понимает, в чём был не прав. Честно признаться, никто из нас не понимает, что на тебя нашло? — Отъебись, — коротко отрезает Минхо, взмахивает ножом, отсекая очередной рыбине голову. — Ты упёртый, я знаю, — положив ладонь на плечо Ли, Крис чувствует, что тот дёргает было рукой, но не сбрасывает чужие пальцы. — Но мы все в одной лодке, да? Только мы есть друг у друга. — Да что бы ты понимал, а?! Такое ощущение, что вам всем насрать уже, вернутся Чанбин и Феликс, или нет! Милуетесь, лижетесь, веселитесь так, будто мы на пикнике, и всё вокруг такое же, как прежде! На взрыв Минхо оборачиваются все, даже Хан заинтересованно перетаптывается в кустиках, прислушиваясь - понять бы, что не правильно сделал именно он. Крис же скрывает улыбку в уголках губ, потому что раз Ли начал говорить, то можно отсчитывать минуты до конца всего конфликта в целом. — Ты ошибаешься, — мягко говорит Крис, привычным движением приобнимает младшего за плечи. — Нам не насрать. Мы все переживаем за Бина и Ликса, но стараемся отвлекаться, чтобы не сидеть унылыми всё то время, пока ребята добираются до нас. Мы в них верим. Попробуй поверить и ты? — До пошёл ты, — Лино, кажется, закусил удила: скалится, шумно сопит и сжимает в руке нож так, что Чану на мгновение реально становится страшно за свою жизнь. — Попробуй поверить, этот мир такой солнечный и в нём скачут розовые пони!.. Вы, никто из вас, просто не видите то, что вижу я. Наслаждаетесь свободой, друг другом, вы, блять, просто смирились с тем, что всё вот так, как есть, да? — Минхо на миг замолкает, шумно вдыхая для новой тирады. — АйЭну с Сынмином только хиханьки да обнимашки нужны, тебе, Чан, хватает для счастья номинальной роли лидера, которая уже нахуй тут не сдалась, в этом мире, Хёнджин спит и видит, как к тебе в штаны залезть, а Хана просто ничего не интересует, кроме своих капризов и… Когда Минхо прерывается так резко, словно ему отключили звук, никто сразу не понимает, что произошло. Джисон бьёт не ладонью, а кулаком. Непривычные к такому костяшки сразу взрываются тупой болью, но Хан не подаёт виду, стоит над упавшим старшим, смотрит на него так, словно бы не узнаёт. Да он и вправду не узнаёт. Ощущение, что Минхо подменили, он ведь всегда был одним из них, частью семьи, знал слабые точки каждого и помогал превращать эти слабости в источники силы, а теперь… — Хён, — тихо говорит Джисон, первым протягивает Лино руку и ждёт. — У тебя включился какой-то режим осла, да? Если тебе больно - пни другого? Это так не работает. Тебе страшно? Скажи, м? — не опуская руки, Хан присаживается на корточки рядом со старшим. — Минхо, тебе настолько страшно? Чан деликатно отворачивается, когда Лино мелко кивает и вдруг издаёт странный, скулящий звук. Чонин утыкается в котёл, в котором давно пора помешать рис, Сынмин бросается нарезать лук, а Хёнджин присоединяется к Чану, который занялся рыбой. Минхо почти никогда не плачет, но если всё же даёт себе волю, то стоит не мешать ему. Не мешать им. Крепкая спину вздрагивает под руками Хана. Он старается приободрить Минхо без слов: гладит по спине, зарывается пальцами в густую шевелюру, прижимает к себе как можно крепче. — Всё хорошо, правда, не страшно, я рядом, мы все рядом, ты не один, Минхо, мы с тобой, — приходится всё же начать отвечать на почти бессвязный поток речи старшего, который пытается извиняться сквозь всхлипывания, что-то объяснять, снова извиняться. Правда, Джисон понимает, что это ничего не изменит. Лино оттолкнул его тогда, днём, не как мембера и друга, а как парня, поэтому то, что старший сейчас заливает слезами его кофту, ничего не исправит. Но Хан упрямо мотает головой - не важно. Может, Минхо был прав? Может, Джисон и вправду думает о себе, но не о нём? Не заметил же, как тяжело было Лино, как его разрывало изнутри тревогами, страхами, сомнениями, злостью на остальных. И когда он успел превратиться в такого эгоиста? Хотя остальные, вроде бы, ничего такого не замечали. Джисон беспомощно мычит, поднимая взгляд в усыпанное звёздными веснушками небо: наверное, он за все эти годы начал воспринимать присутствие рядом Минхо, как нечто само собой разумеющееся. Он есть и будет всегда, поэтому можно не париться, можно не обращать внимания на малейшие перемены в поведении, на изменившуюся мимику, на всё то, что Хан тщательно изучал в начале их знакомства. Едят почти в тишине. Лино сначала садится поодаль, но Хёнджин с Сынмином буквально затаскивают его в общий круг, накладывают в тарелку еды с горкой, тормошат. Джисон же прячется за широкой спиной Криса. Есть не хочется, но желудок уже прилипает к позвоночнику, так что Хан запихивает в рот рис с рыбой и остатками кимчи, старается пережёвывать, чтобы не получить расстройство желудка. Ему бы сейчас спрятаться в своей отдельной палатке, воткнуть наушники в уши и, - плевать на заряд телефона, - просто писать лирику, так, как и всегда, когда что-то рушится не снаружи, а внутри. Минхо, когда закончил со слезами, ещё раз извинился за то, что ударил. Вроде даже искренне, связно, при всех. Джисон принял извинения, но они оба понимают - извинений за сказанное не было. Значит, это остаётся в силе. В этом плане с Лино всегда было просто: не нужно додумывать и разгадывать намёки, он сам всё всегда скажет прямо. Ли извинился за свои слова перед каждым, кроме Джисона. Каждому сказал, что погорячился, в сердцах ляпнул, но не Джисону. Когда все доедают и начинают зевать, Хан вежливо желает спокойной ночи и идёт в свой новый дом. Пустой. С одним-единственным спальником по центру. Лино, как и всегда, берёт на себя первое дежурство, поэтому остальные тоже постепенно разбредаются по палаткам. Джисон не собирается пока ложиться, он достаёт телефон и личный павербанк, подключает, надевает наушники и… замирает. Ему вспоминается прошлое, то, в котором они готовились к дебюту, в котором участвовали в шоу на выживание, в котором Минхо поначалу даже исключили из состава. — Что за?.. — засмотревшись на порхание призрачных силуэтов среди деревьев, Лино не замечает, когда позади него останавливается Хан. — Ты чего не спишь? — Не важно, я на минутку, — Джисон смущён, он смотрит вниз, но всё же одним движением надевает свои наушники на голову старшему, телефон с зарядником оставляет на бревне рядом и поспешно уходит обратно. Лино ведь включал навигатор постоянно. Помогал им компасом. Фонариком. Одалживал свой павербанк другим. И почему Джисон не сразу вспомнил про то, что у старшего наверняка уже почти разрядилось всё? Одно слово - эгоист. Хотя, нет, скорее уж дурак. Засыпается после этого почему-то очень легко, словно бы покоившийся на сердце камень немного легчает, не придавливает к земле. Хан уже сделал хоть что-то в сторону своего исправления. Это ведь считается, да? Он сможет справиться с этой задачей, всегда справлялся, просто успел по глупости забыть, что так надо делать всегда - быть лучшей версией себя для Минхо. Светает в половину пятого, когда в лагере тихо-тихо уже. Лино встаёт - его дежурство закончилось, пора будить Чана. Аккуратно складывает наушники Джисона, улыбается своим мыслям: наверное, давно стоило ему указать на эту ошибку; пожалуй, следовало поговорить нормально ещё пару лет назад, как только Минхо почувствовал долю пренебрежения в свою сторону; не следовало, конечно, бить и так злиться; но какой молодец, что всё же понял и уже сделал правильные выводы. Лино никогда не считал Хана глупым, скорее уж просто слишком увлекающейся натурой. Понимал, что конфетно-букетный рано или поздно закончится, но оказался сам к этому не готов, не готов чувствовать себя привычной деталью в чужой картине мира, деталью, которая в любом случае никуда не денется. Чан сонно кивает в знак приветствия, выползая из палатки и стараясь не разбудить Хёнджина. Минхо указывает на котелок. Кофе осталось ещё буквально на пару раз, но он всё равно заварил для старшего большую порцию, в конце концов, не все же такие жаворонки, как сам Ли. Громкий сигнал автомобиля застаёт всех врасплох. Хёнджин с перепугу вскакивает и, вырвав два колышка из земли, барахается внутри упавшей на бок палатки. Сынмин выглядывает с таким видом, словно бы его, во-первых, знатно покусали пчёлы, во-вторых, он готов самолично прибить тех, кто не даёт ему спать, из-за его спины лицо Чонина выражает достаточно солидарные эмоции. Хуже всех приходится Джисону, потому что он сразу пытается выскочить из палатки, но со всей силы ударяется лбом о что-то твёрдое, орущее и матерящееся. Лино. Ну да, кто б ещё мог такие красивые трёхэтажные фольклорные выражения орать… Апогеем утра становится хриплый, но громкий крик Чана: — Вернулись! Бин и Ликс, это они! Вернулись. А с остальным можно будет разобраться позже.