Уроборос

17 лет назад, поместье Эминстор.

Женщины любят слушать. Но слишком часто их уши слышат вместо похвалы — дурные вести, а вместо предостереженья — проклятья.

      В этот день винтовая лестница хранила молчание. Не позвякивали тонко украшенья, и не отдавались дробью каблучки изящных туфель. Сегодня госпожа не желала соответствовать высокому титулу жены лорда. Милис ветром пронеслась вниз из своих покоев и скрылась в конюшнях. Одежды её ничем не выдавали знатного положения. А чёрные волосы развивались за спиной, свободные и непокорные, как когда-то и их хозяйка.       Гарац — таккарец, привезённый в качестве приданого, недовольно заржал и пихнул дверцу. Своенравный жеребец ненавидел стойла. Родина его, Таккара, — травяное поле, лишённое засовов и преград. Жизнь в поместье стала для него пыткой.       Милис почти сорвала избитый за годы заточенья засов. Это была и её тюрьма. Из глубины конюшен раздался запоздалый окрик. Гверден не любил, когда его не предупреждали о поездках. Но таккарцы никогда не были приверженцами правил, и Милис не считала нужным отчитываться перед мужем. Пусть слуги сочиняют и лебезят, что хотят, она не дочь приграничья.       Гарац рванул с места, стоило лишь приоткрыться дверце, и Милис, привычно вскочившая на своего жеребца, уже неслась к воротам. Мати, безродный служка, подобранный ею когда-то, с готовностью распахнул ворота. И она чёрным вихрем вырвалась на волю.       За спиной ещё раздавались крики, звучала ругань. Мати ждала очередная взбучка, конюха — порицанье, а мужа — серебро в волосах. Но всё это уже не заботило Милис. Она неслась прочь от душного города, от людей и запретов. Гарац летел точно на крыльях. Подковы его, казалось, выбивали искры. И Милис хотелось смеяться и кричать, хотелось отпустить смоляную гриву и развести крыльями руки. Она ликовала.       Люди рассыпались в стороны, словно стайка мышей. И Милис чудилось, что Гарац, как слепая волна, уносящая жизни моряков, рассекает грудью утлые суденышки чьих-то дорог. О, как давно она не слышала песни ветра! Сколько дней тосковала, опутанная нитями этикета и платьев. И вот — настало её время!       Таккарец свернул с разъезженной дороги и мчался теперь по молодому разнотравью. Свежий ветер холодил кожу. Вдали смолк шум города, и на смену ему пришло лесное многоголосье. Милис не направляла коня. Гарац знал дорогу. Одну единственную, правильную — домой.       Птичий щебет, стрёкот кузнечиков, переливчатые трели в кронах, пьянящий воздух леса… Как хорошо было окунуться в этот мир, лишенный людских масок. Семь лет прошло с того времени, как она была вынуждена запереть себя в стенах поместья, вынашивая Вериту. Но Милис всё не могла изгнать из себя чувства заточенья, всё не могла насытиться легкостью тела и свободой. Таккарцы не запирали жён, не вынуждали их следовать дутым наставленьям. И Милис порой до зубовного скрежета хотелось вернуться в прошлое и выбрать вместо статного Гвердена красавца– Лайро, таккарца по крови и по духу. Не пришлось бы теперь жить в поместье, носить одежды, за которые нужно бояться и выверять движенья. Но, заглядывая в душу, она с неохотой признавала — нет, не её. Сколько бы ни тосковала и ни жалела, Милис чувствовала — она сделала правильный выбор. Гверден был сильней Лайро, что тогда, что теперь. Сильней и мудрей. Хотя не все решенья мужа были ей по нраву. Таккарцы чтили свободу, но оберегали семью и детей. И Милис не сомневалась — Гверден был лучшим защитником, чем её несостоявшийся жених.       — Милочка!       Окрик этот удивил Милис. Среди леса, вдали от главной дороги… Гарац не стал бы останавливаться и обращать вниманья на людей, но она придержала его.       Старушка благодарно заулыбалась и проковыляла к ней.       — Вот спасибо, остановилась! Все так и проносятся, так и проносятся.       Наряд у женщины был пестрый, точно скроенный из множества цветных лоскутков: там синий, тут красный, жёлтый, лиловый, крапчатый… Милис моргнула и перевела взгляд. Слишком разнородная мешанина теперь казалась неправильной. Годы в поместье приучили ее к сдержанной строгости одежд. Да и крестьяне, хоть и надевали кричащие костюмы, никогда не мешали их с таким рвением.       — Что–то хотели?       — Хотела, хотела, — закивала старушка. — Предостеречь хотела.       — От чего? — насторожилась Милис. Неужто неладное что случилось? Не в Таккаре ли? Не оттуда ли идёт?       Женщина как–то сжалась и огляделась с опаской, хотя вкруг них только ели и стояли — разлапистые, большие, но уж точно не опасные. Это сразу же не понравилось Милис. Что–то с этой старушкой было не так. Она приблизилась еще больше, и Гарац прянул прочь, недовольно зафырчав. Милис сильней сжала ноги, дивясь поведенью друга. Никогда прежде тот не сторонился людей.       — Ишь… — осклабилась старушка. — Ну, да и так слышишь. Ты, вот что, внимательно слушай, такого тебе больше никто не скажет — не решатся, каянные. А мне терять нечего, вот–вот уж придет срок.       Наверное, так и звучали речи сумасшедших. И хоть умом Милис понимала, что слушать их не след, а любопытство все равно побеждало. И странное поведение Гараца только больше убеждало её в этом.       — Про мужа своего… всё ли знаешь?       Милис задохнулась от возмущенья. Сказать такое?! Ей?! Но взгляд старушки — хитрый да насмешливый — вернул и другое воспоминанье. Как часто Гверден отлучается из дома, как шепчется с советником, как умолкает при её приближении, как… Милис сдержала рвущиеся из груди оскорбленья и другим, уже выпестованным в поместье тоном, произнесла:       — Говори.       Не таккарская девка, но жена лорда смотрела на старушку. И обличённые властью не знали отказов.       Женщина улыбнулась — уже иначе, теплее — и продолжила:       — Лордом Приграничья не за знатность нарекают. Не за подвиги предков. Лишь один род остался средь них — мужа твоего. Не оттого, что мертвы остальные, но оттого, что суть утрачена. У границы лорд — защитник. Там где отступятся воины, где не совладать человеку — ему долг оплачивать. Не вернется к тебе он однажды, не вернется, ты знай.       — Толком скажи, — одёрнула Милис. Больно слово кольнуло, и словно мужнин голос прозвучал: «Я — лорд приграничья, мой долг — защищать людей».       — Говорю, с ветром венчанная. Муж твой — щит меж людьми и иными созданьями, что живут за гранью. И дети твои по его стопам пойдут. Не быть им людьми, не быть им и иными. Сама скоро изведаешь… Только предостеречь бы тебя стоило. Коли хочешь мужа сберечь, да людей, что он охранять взялся — откажись от сына, не храни под сердцем. Много бед принесёт, много крови. Не нужно ему рождаться, не нужно.       — Понимаешь ли ты, о чем говоришь? — сталью да плетью вспорол воздух голос Милис. А конь назад подался, фыркая. Прав Гарац — нечего ей с ней знаться!       Не прогнулась под взглядом старушка. Не дрогнула. Вновь к ней шагнула.       — Мёртвым оставь, что мертво. Не цепляйся за кровь, не зови.       С трудом, но Милис удержала Гараца.       — Много на себя берешь, чтобы мне указывать! — не выдержало сердце, не смогло принять.       — Не зови его! — почти прошептала старуха. И снова зашагала к ней, руку протянула. И от вида её по спине озноб пробежал. И вновь начал рваться прочь Гарац, на дыбы подниматься.       — Дай мне коснуться, — почти беззвучно, и тут же с визгом, точно лишившись разума. — Дай! — и зашептала, зашуршала, как опалая листва, баюкая. — И всё уйдёт, уйдёт, послушай, не нужно будет выбирать… Не нужно, ничего не нужно. Лишь коснуться… дай!       Гарац заржал, поднявшись на дыбы, замолотил копытами, отгоняя. Старуха шипя пригнулась и кинулась к Милис. Та и понять–то ничего не успела. Но таккарец оказался быстрей — отскочил и черным вихрем метнулся прочь, унося хозяйку.       Только вслед им летело стихавшее «Не зови!». *** 16 лет назад, поместье Эминстор.       В тот день, год назад, когда она вернулась домой, Гверден встречал её в дверях. И Вейлер, стоявший о левое плечо, снова нашёптывал ему что–то, пока она вела усталого Гараца к конюшне. «Всё ли знаешь?» — прозвучал в голове издевательский шёпот. Проклятая ведьма! Теперь Милис не сомневалась, что старуха была сумасшедшей. Так испортить день! Если бы она только знала — ни за что бы не остановилась.       — Милис, — осторожно позвал муж. Он прервал Вейлера и сам двинулся к ней навстречу. — Я помогу.       Гарац благосклонно отнесся к лорду, позволив ухватить себя за гриву. И Милис в очередной раз подивилась: таккарцы не терпели чужаков, но Гвердена принимали без капли сомненья. «А ведьму Гарац невзлюбил сразу же, — напомнила она себе. — Тут и сомненья нет, кого слушать!»       — Благодарю, — и все же ответ её прозучал отстранённо. «О чём они шептались?»       Гверден вздохнул, подбирая слова.       — Милис, милая, я… волновался.       Слова не прозвучали, но она и так поняла: муж сходил с ума от беспокойства и вновь хотел попросил её предупреждать о поездах. Но не стал. Знал — бесполезно.       — Куда ты ездила?       — В поля. Гарац застоялся, — как что–то само собой разумеющееся произнесла Милис. И тихо прибавила. — И я тоже.       — Ты знаешь, это не безопасно, — он не отвел взгляда, но хотел бы. Милис чувствовала. Такие разговоры всегда тяжело ему давались. — Я не прошу тебя сидеть в поместье, но бери с собой хотя бы охрану…       — Если они поедут со мной, то не будет разницы заперта я здесь или нет. К тому же, им не угнаться за Гарацем.       — Понимаю, — протянул задумчиво лорд. — Тогда, могу ли я рассчитывать на то, что ты исполнишь одну мою просьбу?       — Говори.       Они уже переступили порог конюшни, и Гарац с неохотой направился в своё стойло. Милис с тоской провела ладонью по конской спине, прощаясь. Мальчишка–конюх поднес воды и наполнил поилку.       Гверден же облокотился о бортик, но пока молчал, подбирая слова. Милис стрельнула глазами в его сторону, но выспрашивать не собиралась. Защелкнув засов, она прислонилась к двери. Здесь заканчивалась и её свобода.       — Позволь Вейлеру сопровождать тебя. Если он отстанет — в том будет его вина, но не гони его прочь.       Лёжа сейчас в своей опочивальне, она помнила всё это так ясно, будто и сейчас находилась там. В тот раз она не согласилась. Не согласилась и через неделю, и через две, и через месяц… Почти год уговаривал её Гверден, прежде чем она дала своё согласье. И тем, что заставило её изменить решенье, была не настойчивость мужа, а пробравшаяся в её жизнь старуха. С того самого дня, как Гарац унес её прочь, карга каким–то неведомым образом вновь и вновь находила её. Куда бы Милис ни отправилась, стоило ей только остаться одной, как из–за угла или среди толпы раздавался её голос, и мелькали цветные лоскутки. Дряхлая, сошедшая с ума, она даже начала являться к Милис во снах. Стоило ей сомкнуть глаза, как из всех углов звучал шёпот. «Не зови. Не зови. Не зови». Иногда он разбавлялся иными словами, но чаще всех звучали «Мёртвым оставь, что мертво» и надсадное «Дай!». Милис начала просыпаться среди ночи. Сон её стал прерывистым, тяжёлым. Под глазами залегли круги, а в движеньях, некогда лёгких и свободных, начала проявляться скованность. Порой, когда ветер шуршал занавесью или служанки слишком громко скребли щетками пол, руки её начинали дрожать. Всё чаще она держала теперь подол платья, сжимая ладони в кулаки. Всё реже старалась попадаться на глаза мужу. Милис и сама не знала, почему стала чураться его и скрывать. Может оттого, что в день, когда она все же решилась сказать, он уехал, так и не выслушав?       И отъезды его становились всё длиннее. Вейлер сопровождал его везде. Казалось, он единственный знал о её муже правду. И с каждым разом, она начинала его ненавидеть всё больше. У Гвердена были свои телохранители, были слуги, были и советники, но один лишь Вейлер всегда оказывался подле, точно тень, следуя за своим господином. И его, этого вездесущего мужчину, он теперь предлагал в услуженье супруге? Нет, выносить его общество — это слишком. Милис сжимала зубы, отстраняясь, заглушая сводящий с ума шёпот, и продолжала жить.       Выезды её сократились. И чем отчётливей вырисовывался живот, тем меньше она покидала поместье. Гарац беспомощно ржал в стойле, зовя хозяйку, сбивал замки, вырываясь во двор, но не находил поддержки. Милис сама затворила себя в поместье.        А старуха становилась всё настойчивей. Если в первые дни, она лишь изредка мелькала, то теперь начала преследовать Милис по пятам. Спускалась следом по лестнице, пряталась за шторами, скреблась в закрытые двери и ставни. Милис терпела.       На шестом месяце слуги перестали отпугивать ведьму. Она ходила, покачиваясь из угла в угол, касалась вещей и гадко улыбалась. Никто из людей Гвердена не видел её. И порой Милис до слёз, до зубовного скрежета хотелось дотянуться до проклятой ведьмы, разрубить, как разрубали поленья, поджечь, как поджигали дрова в камине. Уничтожить. Среди прислуги пошли шепотки, кто–то уже пророчил ей помешательство. Милис заставляла себя не слушать.       Когда ведьма начала засыпать в её комнате, Милис перебралась в покои дочери. Верите совсем недавно исполнилось семь, но девочка пошла нравом в отца — она уже чётко знала, чего хочет, и умела этого добиваться. Никогда прежде Милис не видела настолько самодостаточного и при этом отстранённого ребёнка. Верите нравилось одиночество, а общество людей, казалось, тяготило девочку.       Дети таккарцев росли с ветром. Их обучали, кормили и одевали, но не принуждали. Милис больно было наблюдать, как Верита днями изучает необходимые в приграничье науки. Но это было единственным, что вынуждало дочь покидать спальню, и с этим приходилось мириться. Муж не настаивал на материнских обязанностях приграничья, и Милис заботилась о дочери в меру воспитания — скрашивая вечера, рассказывая истории, и изредка, когда Верита сама желала — проводя с ней время.       Очень скоро, однако, Милис заметила, что в присутствии дочери ведьма исчезала. И чем больше та врывалась в жизнь лордов, тем отчётливей Милис замечала, что ни разу она не являла себя в присутствии Вериты или Гвердена. Так, чем ближе подходили сроки, тем больше времени Милис начала проводить с дочерью. Поначалу обеих тяготило общество друг друга. Верита подолгу не ложилась в кровать, и Милис засыпала в холодной постели в отсветах пламени. А на рассвете уже мать изо всех сил старалась не разбудить дочь. Таккарцы засыпали с закатом и вставали с восходом, как всякие живущие в гармонии с миром создания.       Благо, вскоре обе привыкли уживаться друг с другом. Независимые и непритязательные, они жили вместе и в то же время существовали порознь. Но что больше всего радовало и беспокоило Милис — Верита никогда не спрашивала её о причине такой перемены и не проявляла любопытства.       Так проходили недели и дни. Милис скрывалась, преследуя по пятам дочь, в то время как муж её почти не появлялся в поместье. Не видела она и Вейлера, хотя в каждый приезд Гверден непременно спрашивал, согласится ли она на его опеку. А между тем поспевать за Веритой становилось с каждым днём всё трудней.       Согласие было достигнуто лишь перед самыми родами. Время, неумолимо бежавшее все это время рядом, решило вдруг разродиться сроком. И Милис с ужасом поняла — старуха придёт. Непременно. Не смотря ни на что.       Однако теперь, лёжа в постели, она лишь отстранённо наблюдала за суетой служанок и их сюсюкающими причитаниями. Вторые роды прошли легче. Старая Элис укутала ребёнка и поднесла матери. Заворковала что–то. Для Милис все звуки слились в один — суетливый добродушный шум. Кажется, мальчик, а ещё что–то про глаза, лицо… Милис приняла свёрток. Глаза действительно были чёрные, как у неё. Да и порода уже угадывалась. Ещё один таккарец в их семье. Второй. Милис улыбнулась. Верита тоже пошла в мать — черноволосая да черноглазая, с острыми скулами и резкими чертами лица.       — Госпожа…       — Нужно позвать…       — Вот радости!       Фразы сливались воедино, теряли окончанья и смысл. Милис смотрела на новорождённого и гнала прочь все свои кошмары.       Она не сразу поняла, что насторожило её. Просто в комнате вдруг стало непривычно тихо, точно она разом оглохла. Милис вскинула голову и встретилась взглядом с ухмыляющейся старухой. Та, точно паучиха, выбралась из своего угла и засеменила к кровати.       Ужас объял сознание матери. Служанки застыли, точно время для них остановилось. Рты их были раскрыты, в глазах отражалась та же радость, а с лиц не сошли улыбки; кто– то оправлял платье, кто–то тянулся к тазу с водой, полотенцам, тряпкам… Как мгновенье назад.       — Не зови, — прошептала старуха.       И Милис почувствовала, как сама начинает застывать. Истощённая и усталая, она больше не имела сил даже шевельнуться.       Старуха протянула руку.       — Не трожь! — хрипом вырвался из горла окрик.       — Не зови, — шикнула старуха.       «Зови…» — отдалось в сознании эхо. И Милис решилась.       — Вей!.. — голос её пропал. Дверь грохнула о стену. И старуха взвыла, отшатнувшись к окну. Мазнули по лицу ребенка огрубевшие ногти, так и не сомкнув хватки.       Вейлер метнулся к ведьме быстрей молнии. И на мгновенье Милис почудилось что у шеи старухи мелькнули, почти вспоров горло, когти. Слуга лишь на дюйм промахнулся — так быстро отпрянула та.       С шипеньем бросилась ведьма сквозь распахнутое окно. И Вейлер следом. Милис даже вскрикнуть не успела. Опочивальня её находилась под самой крышей.       Стоило лишь ведьме скрыться, как служанки рухнули, словно забытые декорации. А Милис ощутила, что вновь может двигаться. Без старухи странные чары развеялись. И Милис вздохнула, чувствуя облегченье… Сердце её стучало тревожным колоколом, но ноша, давившая на плечи столько месяцев, наконец–то спала.       «Не зови». Теперь она знала, что имела в виду ведьма. И чего боялась. Не зови… Но, что же тогда значило…       Милис опустила взгляд и похолодела. Ребёнок смотрел на нее стеклянным взглядом. Пустым и безжизненным, как и желала ведьма.       «Дай!» — зазвучал в ушах мерзкий голос. Прикосновенье. Всего одно. Вот чего она желала и к чему стремилась. Тогда, в лесу, вдали от людей. И здесь, в поместье, на глазах у матери.       Почему?! Почему она ждала всё это время?!       Милис задохнулась от боли и злости. Сознанье её дрогнуло. Дурнота подступила к горлу, а перед глазами поплыли серые мошки. Почему?! Почему?! Почему?!       — Мама? — раздался от двери детский голосок.       — Святые угодники! — ахнула молоденькая служанка, отправленная за дочерью. — Гос–госпожа?..       Милис не помнила её имени и не собиралась отвечать. Это было не важно. Не имело значенья. Уже ничто не имело значенья. Все её месяцы борьбы оказались напрасными. Она ничего не смогла сделать. Ни–че–го. Голоса потухли, как приглушенный свет в лампадках. Милис смотрела в глаза своего мёртвого сына и не могла отвести взгляда.       Верита подошла к кровати. Испуганная служанка и не подумала её остановить. Не то кинулась за помощью, не то застыла от шока. Милис на слышала. Но близость дочери почувствовала.       — Это мой братик?       Милис не ответила. Не смогла бы вымолвить и слова. Язык, точно примёрз.       Верита с интересом уставилась на младенца, склонила на бок голову. Непослушная чёлка скатилась на глаза.       — Ты придумала ему имя?       Спокойствие дочери, её уверенность, должно быть, вызвали бы оторопь в другое время, но сейчас Милис только качнула головой. Сама не зная почему. Наверное, ей следовало сказать, что ребёнок мёртв. Но она не могла произнести этого. Не могла признать. Не хотела.       — Дай, — попросила дочь. И точно хлыстом обожгло Милис. «Дай!» — эхом отозвался в ушах голос старухи.       Милис склонилась над младенцем, прижимая к себе. Руки её дрожали, но решимость, с которой она стремилась защищать дитя, осталась прежней. Нет, сейчас она не готова была его отдать!       Верита упрямо протянула руку и коснулась щеки брата. И Милис вдруг поняла, что задержала дыханье… словно бы ожидая чего–то. Чуда?       В комнате было тихо. Служанка, похоже, убежала за помощью. Только их дыханье разбавляло тишину, да где–то поблизости кружил в вышине орёл. Его жалобный крик резал ножом сердце, напоминая Милис об утрате. Казалось, даже эта гордая птица скорбела сейчас вместе с ней.       Вдруг крик его оборвался. И ветер ворвался в комнату, растрепав волосы матери. Милис не видела, но почувствовала, как невидимая птица взмахнула крыльями и будто бы обняла их. А затем… ветер пахнул в лицо, заставив ее поднять голову.       — Эйдари, — прошептала Верита. — Его имя теперь — Эйдари.       Эйдари? Милис не сразу поняла смысла слов.       — Позови его, — попросила дочь.        «Не зови», — едва слышно прозвучал в воспоминаньях шёпот ведьмы. «Мёртвым оставь, что мертво», — вторил почти хрип.       — Эйдари, — позвала Милис. И в голосе её не было сомнения.