Уроборос

      Старинную залу окутывал полумрак. Он вился над морщинистыми плитами пола, скользил вдоль узорчатых колонн, перетекал, сбиваясь клочьями, пригибался и в страхе жался к щелям. Всё здесь, от сотканных из лучших шелков штор до начищенных канделябров, дышало им, жило и становилось его воплощеньем, вбирая по крупице чужие страдания и боль. Ни соринки, ни тончайшей паутинки не удалось бы обнаружить здесь и самому искушённому управляющему.       Мёртвая зала мёртвого замка застыла в веках, точно искорёженная карикатура на саму себя, существовавшую века назад, живую, дышащую людской суетой и заботами. Полную красок — от разочарований до восторгов, от ликованья до безнадежности. Знаменуемую здравницами, церемониями, собачьим лаем и смехом; криками и визгом, плачем, почти воем… Такую непостоянную, но такую знакомую.       Да, так было когда-то. Когда-то… время стёрлось в веках. Давно уже здесь не зажигали огня. И еще дольше не видали людей.       Марраго — замок, построенный в эпоху мира, теперь был символом раздора и трусости, но первей всего — власти. Безграничной власти восседавшего на троне существа. Того, чьё имя внушало ужас, а желание обернулось законом. Он пожелал — и разрозненные сущности объединились в народы, он повелел — и в мёртвых землях взмыли к небу города и селения, он указал — и они пошли… на смерть.       Объединитель и угнетатель, милостивый тиран и добродетельный убийца. Властитель земель от новой стены и до самого края. Монарх, чьё право не в короне или крови, но силе. Первый среди существ мёртвых земель. И первый среди тех, кто пожелали обрести имя, а позже получили прозвище, вгоняющее в трепет прочих — ужасающие.       И сейчас он восседал на троне, взирая невидящим взглядом на мир. Мир, замерший, казалось, у его ног.       — Райлэ, — голос его был величествен и в то же время лишён красок. Твёрд и сер, как камень, из которого был возведён Марраго. — Я слышу тебя, твои шаги, твои мысли… Почему ты не подойдёшь ко мне? Почему не откроешь разум?       — Здравствуй, брат, — порывом ветра ворвался в залу ответ. — Я здесь, я думал, ты устал…       — Нет. Подойди.       Казалось, сам воздух пришёл в движенье, разлетелись по углам клочья тумана, повеяло холодом и пьянящей свободой. Ушла, исчезла тяжесть каменного свода — над головой ужасающего распахнулось небо — бескрайний простор и лазурь.       — Ты был там. Снова, хоть я и запретил…       — Да, — без тени страха. В его словах полёт и жажда безрассудства, в их звучании — песня ветра.       — Покажи.       — Эло… нет, мне не стоит… ты устал, брат, ты не должен…       — Элохар теперь правит? — всё так же без эмоций, но любой знает — ему не нужны угрозы.       — Он заботится о тебе, как я и остальные. Прошу, не трать силы понапрасну. Нить там же, не сместилась ни на дюйм.       — Покажи.       И он повиновался, раскрыв перед слепцом свой разум, впустив в себя — созданного высью и духом — тяжесть могильных плит и мощь, рвущую изнутри и самые крепкие перья. Точно клыки, впивающиеся в кость, вонзились в него крупицы сущности, сжали крепче самых страшных тисков.       И вот они — не один, но оба — парят над покинутыми землями, нежась в высоких потоках, ликуя, взмывая и падая. Не боясь разбиться, не боясь смерти, не зная её.       — Больше, — напор властителя возрос. Он силился оторвать от земли всю сущность, отпустить сковавшую навек судьбу, забыться. Но тщетно. Райлэ ощутил, как легла на шею быстрокрылой птицы удавка. Не поднять и быстрейшему из ветров горного хребта. Не вынести муки, не вознести к небу.       — Брат, — стон не ветра, но клёкот вестника.       — Больше!       Хрип — шорох старой черепицы, ветер в жухлой листве.       Лик солнца над бескрайним лесом, блеск метущейся меж крон реки, далёкий клёкот и вой, бьющий в крылья ветер. Вперёд, к горизонту, к грани мира, к ней… проклятой и благословенной.       — Я хочу видеть больше. Выше, Райлэ! — точно в горячечном припадке, он рванул к себе сущность крылатого, погружаясь и уничтожая.       Беззвучный стон. Крылья птицы взмахнули и сложились в последний раз. Ветер безжалостно расцепил свои объятья, засвистел, шакалом мчась за обречённым. Вниз, вниз, вниз. На камни, на скалы, на обломки выпотрошенной сущности.       Но это было уже не важно. Первый видел, ясно, как будто был всего в шаге от заветного места. Алая лента колыхалась над обелиском. Там же, где и десяток лет назад. У них по-прежнему было время.       Небо схлопнулось, оставив у трона лишь изломанное тело. Камень и мрак укутали залу в привычные одежды. Он всё так же сидел на троне — вечный правитель вечного замка. Ни живой и ни мёртвый, как и сам Марраго.

***

      Ступени вились, огибая арену, снизу вверх, ярус за ярусом охватывая плотным кольцом покрытое белым песком поле. Когда-то они были выточены из окружавших город дубов. Наверное оттого больше и не росли они здесь, все ушли на создание этого громадного, по меркам людей того времени, сооружения. Теперь каждую доску покрывал узор памяти, запечатавший и арену, и весь город.       Чёрный смерч пронёсся по скамьям и переходам, закружился спиралью и опал, впуская в забытый город новое создание. Мрачное, точно принёсший его ветер, и исполненное врождённой гордости и достоинства. Чёрный пегас шагнул на древние доски, не робким гостем, но тем, кто по праву прибыл в высший предел. И замер, осматриваясь. Ветер, столь же чёрный, как шерсть и крылья создания, кружил позёмкой у копыт, скользил по испещрявшему доски узору.       Кто и когда нанес его, и чья сила теперь удерживала от разрушения древнюю столицу? Возможно, это была прихоть Первого. А возможно, и кого-то до него. Жившие в ту эпоху не спешили ни чесать языками, ни якшаться с рожденными при новой власти. Первой власти. Раньше создания не признавали чужой воли, не было ни слуг, ни господ, не было ничего, что делало их похожими на людей.       Зачем понадобилось что-то менять? Почему древние поддержали Первого? Только из страха или?.. Вопросов было слишком много. И кто знает, стоило ли ради них рисковать собой?       На арене, в месте силы и права людей, где умирали и сражались во славу рода, теперь гулял ветер. Унылый вой его отдавал тоской. Прибывший чувствовал это так же ясно, как и распавшийся на шее медальон.       — Проклятый убийца.       Ветер подхватил и унес в небо крупицы мёртвой сущности.       — Йорам! — голос вестника опередил его появленье. Свист ветра и пара мощных хлопков, и вот на скамью опустился кречет. — Ты считаешь себя достаточно важным, чтобы закрываться ото всех?       — Я не привык к общению, — холодно парировал тот.       — В таком случае, мог оставаться на востоке. Раз явился к трону, соблюдай правила. Или умри… — он не угрожал, но оттого прозвучало только противней. Фигура его подернулась дымкой и преобразилась на манер человеческой. Крылья сложились за спиной, напоминаньем о небе.       — Рейлиг желает тебя видеть.       Рейлиг? Первый среди крылатых слуг владыки. Его глаза, следящие за застывшей вне времени столицей. Его глас, разносивший волю. Его перст, указующий жертву. К чему надзирателю видеть его?       — Зачем? Разве я мешаю вам?       — Тебя следует поучить манерам… Сын Восхода явился к трону без веской причины? Вы не славитесь ни любопытством, ни нравом. Любой скажет, что вы затворники и отступники.       Подобно дворянам у людей, сильнейшие из созданий получили титулы. Ровно четыре — по сторонам света, чьими хранителями были наречены. Но даже они не шли ни в какое сравнение с мощью ужасающих. И их повелителем. Приближённые к трону не нуждались в иных званиях.       — А нет ли в ваших правилах указанья о том, что надлежит делать с лжецами и болтунами?       Гонец фыркнул, качнув хохолком из перьев.       — Вижу, уже свыкаешься с местным нравом. Поосторожнее со словами, я могу и забыть о твоем… происхождении.       Йорам молча принял нападку, не желая спорить. Он был создан из ветров и гроз, из буйства стихии и её гнева, из мощи ураганов и вспышек молний. Сыны неба, подобные птицам и вешним ветеркам, рожденные ясным небом и простором, не представляли для него угрозы. Однажды, он, как и Сивер до него, будет повелевать небом. Однажды… Как же ему надоело ждать этого момента. Как раздражало вынужденное преклонение. Ни одна из птах, приближенных к трону, не в силах была постичь истинную природу неба. Они были словно баюкаемые в колыбели младенцы — не ведали опасностей и жестокости мира. Оберегаемые, глупые, верящие в то, что кормящая их сила безгранична.       Столько всего стоило бы узнать, и никак нельзя было спросить. О том, что на самом деле привело его сюда — о судьбах десятков пропавших существ. Все они, подобно Сиверу, были призваны к трону. И исчезли. Йорам качнул гривой, отгоняя дурные мысли. Сивер был сильнейшим из повелетелей гроз. Даже сейчас, спустя годы, Йорам так и не смог овладеть его силой. Пегас, не способный призвать бурю — какая глупость… Он ненавидел себя за эту слабость. Но сейчас, когда Сивер исчез, он был главным в роду. А значит — следующим.       Если где-то и можно было найти ответы, то только здесь. Сивер не мог исчезнуть бесследно. Не мог пасть. Йорам не верил в это. Он должен найти его и вернуть. Ведь занять его место он не способен.       Но где искать ответы? У него? Йорам с сомнением окинул взглядом посланца. Рийар был одним из крылатых, подчинившихся власти ужасающих. Его преданность Первому несомненна. Он — крылья, заключенного в могилу. Крылья и глаза безумного слепца. Как же жалко, насмехаться над мощью, боясь вымолвить хоть слово.       Нет, пташки ему не помогут. А ведь кто-то даже причислял их самих к верховному кругу. Опрометчивое решение.       — Рейлиг всё ещё правит его небом?       — Да, — чуть подумав, ответил гонец. — Он первый среди нас.       — …шестерых, — закончил Йорам.       — Да, — нехотя кивнул посланник.       Райлэ был седьмым, а точнее — вторым, самым близким к трону, и к Рейлигу. Теперь, никто не сравнится с тем в небе. Никто из тех, кто готов дать присягу.       Крылатые вестники вновь вернулись к первоначальному числу. С начала правления их было шестеро. Рийар пришёл уже после, Йорам даже помнил его прежним, безымянным и вольным. Зачем он только променял свободу?       — Он ждёт тебя в Башне, — голос посланца прервал размышления.       — Там достаточно места?       — Ты же… Ты шутишь!       — Мы не меняем свой облик.       Рийар рассмеялся.       — Я сам провожу тебя, сумасшедший! Хочу увидеть, как ты топчешься по его ковру! А если сядешь на стол или сжуешь этот проклятый цветок, о который я вечно запинаюсь, расскажу кое-что интересное. Ты прибыл как раз вовремя. Скоро арена заполнится зрителями.       — Я попросил бы тебя не шутить так.       — Шутить? Что ты! Я предельно серьезен. Ну, поскакали! — и он, перекинувшись, взмыл в воздух.       Черный пегас недовольно фыркнул, следя за набирающей высоту птицей. Он прекрасно знал, что Рийар ещё не скоро забудет свою забаву. А если увяжется, то не преминет и подначивать на глупости, даже во время серьезного разговора. Порой, Йораму и вовсе казалось, что у всех птиц в голове гулял ветер. Во всяком случае, у большинства точно.       Он нехотя расправил крылья, готовясь догонять кречета. Сравнение с конями и шутки на эту тему он переносил болезненно. И, пожалуй, Рийар был единственным, кто еще не получил за них по заслугам. Эту несправедливость стоило исправить. И как можно скорее.       Однако, прежде чем покинуть арену, он бросил последний взгляд на ровную гладь песка. И замер. В дальнем углу поля, у самой перегородки, кто-то копошился. Отсюда он видел лишь смазанные движения да разлетающиеся комья земли, но чутье подсказывало — он не должен был знать и этого.       Представление намечается, говорите? Украдкой ощупав местность, он немного успокоился. Никого другого поблизости не оказалось. Только он, пустоголовый Рийар, да этот… кто? Йорам хотел было потянуться к нему, чтобы рассмотреть, но сверху уже донесся негодующий клёкот.       «Вернусь позже», — решил пегас и, разбежавшись по широкому проходу, взмыл в небо.