Уроборос

      Первым солнечным лучом упал с неба Рейлиг. Он опустился в ложу и замер у трона, подобно изваяниям древних гробниц. Сверкающий в лучах, впитавший тепло и ласку светила, он сам был его земным воплощением. И стоявший за троном ужасающий вовсе потерялся на его фоне. Так тень боязливо ежится, почти исчезая, стоит подняться солнцу.       Двое оставшихся появились внезапно. Вот ещё пустовали установленные кресла и вот — возникли фигуры. И по трибунам прокатился мучительный вздох. Ощущение тяжести и смерти обрушилось на созданий, точно опустилась на плечи могильная плита. А вместе с ним в груди вспыхнула ярость. Злоба и желание убийства застили взгляд. Йорам едва успел закрыть разум. Большинство не могло и этого. В восточном секторе вспыхнула драка и волной покатилась вдоль трибун, вовлекая всё больше созданий. Обезумевшие от воздействия низшие накинулись друг на друга, разрывая на куски соседей. Рейлиг взмыл вверх, вспышкой солнца осветив арену, и тяжесть спала. Жажда убийства отступила, затаившись глубоко внутри, и создания расползлись, зализывая раны. Тех же, кто не способен был внять гласу разума, пронзили золотые лучи, успокоив уже навсегда. И арена замерла в благоговейной тишине. Грифон сложил крылья и вернулся на место.       Мрак заполнил ложе, скрывая Первого из созданий — лишь едва уловимый силуэт виднелся на троне. Золотой грифон, окутанный свечением нагретых в вышине перьев, теперь с трудом разгонял тьму вокруг себя.       Второе кресло, установленное на руку дальше трона, занял тот, кого Рийар назвал Диким. В образе его смешались черты человека и зверя. Шерсть гривой уходила за спину, воротником охватывала шею, уши были настороженно подняты, а лицо точно скрывала накинутая поверх волчья морда. Верхняя часть её была звериной, а нижняя — человеческой. Подобно этому делилось и тело. Торс его принадлежал человеку, но от пояса вниз тело покрывала шерсть. По-звериному изогнутые лапы он упёр в бортик, по-хозяйски развалившись в кресле.       Третье — пустовало. Исчезающий не торопился садиться, а склонился к Первому, что-то нашёптывая. И Йораму начало казаться, что он неспроста стоял меж креслами появившихся. Возможности созданий были ограничены, и если стихийные элементы встречались часто, то способность к свободному перемещению считалась настоящей редкостью. И у кого-то из троих был этот дар. Властитель гроз поставил бы на Исчезающего, не зря же тот получил своё прозвище. Наконец и он занял своё место.       Поединки продолжились. Теперь выступавшие создания были куда сильнее. Их схватки заставляли обращаться к иному, истинному зрению — недоступному людям и неподвластному большинству низших. И Йорам невольно отвлекался, замечая удачную комбинацию умений. Если Ульфра старалась экономить силы и показывать как можно меньше способностей, то они не боялись раскрываться. Для многих выживших этот бой был последним. И единственным.       Когда к ложе ужасающих метнулся один из гонцов, Йорам насторожился. Общий фон на арене был нестабилен и до их появления, но после… Едва ли теперь хоть до одного из присутствовавших можно было дотянуться разумом. Рийар замер у плеча надзирателя. Интересно, случилось что-то еще или это всё ещё часть сегодняшнего представления?       Рейлиг чуть склонил голову, явно принимая указания вышестоящих, а кречет сорвался в полёт и, обогнув арену, пошёл на снижение. Почти у самых ворот. Уже здесь?       Бой на арене окончился, и Рейлиг остановил глашатая. Из южных врат, до того запертых, вышел отряд из пятерки псоглавцев.       Судя по тому, как затихли, а следом начали перешёптываться создания — это была не часть представления. Во всяком случае, не известная старожилам.       Йорам пригляделся. Полупсы были похожи друг на друга как капли воды. Серые, одетые по старой, ещё сохранившейся на изображениях в городе моде. Они были точно отлитые по одной форме фигурки — затейливые и пустые. А от взгляда на них во рту ощущался стальной привкус. Стражи? Скорее марионетки. Слишком уж синхронно двигались.       Двое из них тащили под руки обмякшее тело, еще один нёс за шкирку перепуганную кошку. Йорам потянулся к тому, кто выглядел как человек. Сущность его практически не ощущалась. Но и той малости, которую уловил пегас, хватило, чтобы понять, насколько искалечена и ослаблена она была — точно расплавленная свеча.

***

      Сознание возвращалось медленно. Слабость и боль грызли тело и сущность. Он смутно помнил, как вынырнул из воды латану, как схлынула тяжесть глубин, и окутала его благословенная пустота. Как неумело, чувствуя сопротивление затекшего тела, свалился он со спины водного духа. И больше не мог подняться. Только дышал — жадно глотал пропитанный влагой, но такой желанный воздух — и прижимал к груди мокрый клубок. Рук он не чувствовал, даже не осознавал, что за тяжесть покоится на грудной клетке. Мир расплывался пятнами, искалеченные водой глаза не спешили восстановиться. И во всем сущем остался лишь один ритм — судорожно сжимавшихся лёгких. А в висках дробью вторил им пульс.       Когда появились создания, он так и не понял. Почувствовал рывок, поднявший его на ноги. Речь их царапала разум, не достигая его. Так безнадежно могла бы лаять у двери собака.       Пламя в груди едва горело. Он должен был что-то сделать, но не мог даже толком мыслить.       Создания разжали одеревеневшие от усилия руки и выхватили… что-то? Кровь вновь запульсировала в венах, напоминая о том, что у него действительно были руки, а на каждой — с пяток пальцев. И это было странно и непривычно — ощущать упрямое биение пульса в каждом из них. Это не укладывалось в голове. Сознание, сжавшееся в пульсирующий комок пламени, постепенно начало расползаться вширь, заново привыкая к оболочке. А вместе с тем, приходило и осознание, что он такой большой, в сравнении с крохотным центром сущности, состоит из множества куда более малых и хрупких частей. Пальцы казались теперь маленькими и тонкими. А еще, его такого большого, как казалось еще мгновение назад, с легкостью тащили куда-то. Куда? Кто?       Он чувствовал, как волочились по земле носки ног, ощущал упругую поступить тащивших его существ. Движения их сливались в одно, неотличимое по времени и усилию — и от этого становилось жутко. Фабьен, всю жизнь находившийся в кругу людей, привык к разнообразию, к беспорядочности и мельтешению. Даже сейчас, толком не осознавая причины, он ощущал эту разницу.       Сколько он пробыл в таком состоянии, слуга не смог бы ответить. Искалеченная форма его сменилась человеческой, стоило саламандру упасть на землю. Всё, что случилось после, расплывалось и дробилось на отдельные вспышки воспоминаний. И когда глаза смогли различить тащивших его полузверей и примятые травы вдоль дороги, вдали уже виднелся город.       Сейчас же, стоя на арене, он чувствовал себя непозволительно слабым и крошечным. Скамьи рядами уходили к небу, и отовсюду к нему были устремлены взгляды. Он ощущал их кожей, чувствовал любопытство и злобу, торжество, желание причинить боль и повеселиться. Чувства, желания, мысли, образы сплетались в удушливое полотно, накрывшее арену. Они давили, словно глубина.       Рейлиг спикировал вниз, и кошка испуганно сжалась, точно исходивший от оперения свет причинял созданию иллюзий боль.       — Приговор предателям один — смерть.       Псоглавцы разжали руки, и Йен пошатнулся, едва устояв. Взгляд грифона был пуст — в нем не было ни злобы, ни торжества, лишь безразличие исполнителя. Голос его громом прозвучал над ареной. И следом за словами пронёсся над трибунами ропот. Предатель? Здесь? И ещё жив? Создания не могли помыслить о подобном.       — Приведший отступника разделяет его участь.       Кошка и без того сжавшаяся в клубок, попыталась стать еще меньше и незаметнее. Но державший ее псоглавец швырнул свою ношу к лапам грифона. Мьиса невольно отшатнулась назад, вжавшись в ноги Фабьена. Шерсть её дыбилась. Вода не могла причинить ей такого же вреда, как рожденному в огне, но путешествие на латану не было опасно лишь водным созданиям. Да и для них тропа духов оказывалась бы нелёгким испытанием. Живым там не было места. Лишь латану — духи воды, наполовину жившие в том, а наполовину этом мире, могли путешествовать этой дорогой.       Ропот нарастал. В столице знали: Первый уничтожил создателей иллюзий. И теперь ни у кого не было сомнений почему. Кошка стояла рядом с отступником, кошка привела его к трону.       — Но сегодня, — произнес уже иным, будто сломавшимся голосом грифон. И Йен, немного опешил, заметив, что зрачки его выцвели, почти исчезли, — вы стоите на песке арены. Здесь любой может требовать поединка.       Губы пленника дрогнули. Он едва мог стоять. Слов не было. А мысли занимало осознание провала. Он не справился…       Дрожь кошки усилилась. Для Фабьена все создания были одинаковы — он не знал никого из них, не понимал, кто стоял сейчас перед ним, и чей взор сковал последнюю из рода. Но одно он знал точно — их не отпустят. А поединок… о каком поединке вообще может идти речь?..       — Жизнь или смерть. Выбирай, предатель.       Выбор? Какой выбор? Что может он сделать сейчас? Гордо стоять, не особо шатаясь?       — Не заставляй нас ждать.       Голос грифона не изменился, но по хребту пробежал холодок. Было в нем что-то… чуждое самому созданию.       — Это не выбор.       Фабьен едва заставил себя ответить. Говорить было трудно, почти так же трудно, как стоять.       — Я не могу сражаться. Не называй подлость выбором.       — Жизнь или смерть?       Вновь этот же лишенный эмоций голос, безразличный к словам. И на какое-то время над песком арены повисло молчание. Трибуны гудели, перешептываясь, издеваясь, но для Фабьена всё это слилось в далеком гуле. Словно накатывающие на берег волны, они больше не тревожили сознания, разбиваясь о риф безмолвия.       — Жизнь, — через силу выдавил пленник, не вынеся взгляда.       И, точно подчиняясь неслышному зову, псоглавцы отступили и направились прочь с арены.       — Услышано.       Окутанный светом грифон вскинул крылья.       — Даэр-ро!       Чёрная молния рассекла облака и замерла у крыла надзирателя. Синеглазый ворон ожёг человека ледяным взглядом.       — Сегодня пало достаточно. Мне нужна твоя сила… Дозволяю.       Каркающий смех заставил Йена вздрогнуть, а Мьису юркнуть ему за спину. Ворон ударился о песок арены, рассыпавшись серым пеплом. И тут же, точно рожденный ударом, пронесся над полем ветер. Свинец и золото смешались в его порывах, закружив над ареной.       — Ты получишь силу, — также спокойно, как раньше произнес грифон. — И противника по плечу. В конце концов… ты даже не знаешь, что значат «свобода» и «выбор». Но сейчас ты выбрал жизнь. Убей своего противника, и мы пощадим тебя.       Мощные лапы оттолкнулись от песка, и грифон взмыл в небо. Ветер, разошедшийся по всему полю, вдруг сменил направление, устремившись назад, и захватил чужака в кольцо. Смерч взвился к небу, лишив Йена возможности дышать и видеть. Серо-золотая воронка песчаного вихря скрыла от него и парящего в вышине надсмотрщика, и отброшенную ураганом кошку. И на какие-то мгновения Йен позабыл о том, как дышать. А затем смерч опал. Обдав человека смрадом смерти и жаром солнца, окатив, точно ушатом воды, крупицами силы. И слабость ушла, исчезли боль и тяжесть. Он снова был целостным, снова ощущал других созданий — их силу, их суть, их власть.       А вместе с тем — свои смятение и страх. Никогда прежде он не сталкивался с таким количеством существ. Беспорядочные, не похожие друг на друга, многоликие… Они вдруг обрели форму и разбили все надежды, точно выступающие из тумана рифы. Многие из них — целые сонмы! — и правда были незначительны, но пугающе много было и тех, кто готов был поспорить с Йеном, или и вовсе смотрел на него свысока. А ещё… отчетливей и ярче теперь видел он тех, от кого по хребту прокатилась волна дрожи, а руки невольно опустились от собственного бессилия.       Чернота в главной ложе сгустилась, скрывая фигуры. Но то, что ощутил в миг прозрения Йен, невозможно было описать словами. Словно сквозь завесу донеслись до него отголоски пустоты и могильной тяжести, вспыхнула перевернувшая сознание ярость. И… всё ушло. Пропало. Точно мелькнул и вновь скрылся за ширмой кукольник. И вот ты вновь оказался в игрушечном мире, в который так хотел верить.       Йен застыл, боясь отвести взгляд, пошевелиться или вызвать неудовольствие. Он не знал, насколько силён был подаривший ему жизнь Вейлер, но те, кто находились здесь… они действительно существовали?       Парящий в небе наблюдатель замер над ним. Теперь Фабьен воспринимал его иначе. Сияющий золотом грифон, близкий, и в то же время такой далекий от пламени, — луч Солнца, жар светила. Его свет согревал и оберегал, разгонял удушливую тяжесть чужой силы. Их силы.       Синеглазый ворон взмыл к облакам и исчез в бликах солнца. Но в этот раз Фабьен успел разглядеть, что оперение птицы состояло из множества песчинок, а внутри, где-то под сетью рёбер, спутанным клубком ревел настоящий торнадо. Только дыхание его не было живой стихией. Если бы движение можно было окрестить мёртвым, он непременно сделал бы это. Отражённая жизнь, тень прежнего — живой прах, не замирающий ни на мгновенье. Вестник смерти, пирующий на чужих костях.       И этот самый падальщик только что с ног до головы окатили его чужими останками. Ощущение облепившей кожу плоти только усилилось. Фабьен передернул плечами.       — Сила твоя, — раздался с высоты властный голос. — А вот и твой противник…       Ещё не переведя взгляд, Фабьен преобразился, готовясь к удару. Огненный саламандр, пусть и не вернувший прежнюю форму, уже не был тем безвольным пленником. Что бы ни задумал пернатый, теперь у Йена был шанс, и сдаваться он не собирался.       Ворота распахнулись, выпуская на арену создание, приговорённое сгореть в его пламени. «Не зная пощады» — старый девиз и ещё одно напоминание. Он выживет. Любой ценой. Выживет и найдет этого проклятого идиота!.. Этого!.. Желание жизни сплелось с злостью на так глупо вляпавшегося лорда. Пламя зазмеилось у лап, вычерчивая древнюю вязь. «Без пощады». Ещё одна жизнь — новая шкура, брошенная к ногам хозяина. Трофей, о котором он никогда не узнает. Скольких Йен уже прикончил там, на землях людей? И скольких придется убить здесь? Не важно. Он готов.       Тёмная чешуя блеснула на солнце. И Фабьен лишь чудом отклонил метнувшееся к врагу пламя.       — Нет!       От прежней сосредоточенности не осталось и следа.       — Убей или умри, — прозвучал в вышине голос грифона.       Йен отшатнулся, точно ожёгшись. Не веря глазам. Не желая верить. Всё это… обман? Они… издеваются? Почему он так похож? Та же фигура и лицо, те же волосы — беспорядочные, лохматые. Те же подвески и шрамы.       — Эйдари? — ещё не веря, надеясь ошибиться, выдохнул Фабьен. Нет! Глупость. Он не мог быть здесь, не должен был так измениться!       Тёмный наг медленно надвигался, не слыша, но верней — не желая слышать. Зеленоватый отлив чешуи стал почти черным, точно утопленная в болотной гуще ряска. Черты лица юноши заострились, выделились скулы. Глаза, до того чёрные, теперь словно вбирали в себя свет. И в то же время… Йен похолодел, заметив уже знакомый отблеск. Зрачок! Светлый и выцветший, он белесой чертой разделил глаз.       Может, всё это лишь морок? Наваждение? Его слабость… Мысли метались, а в груди сжимался огненный обруч — он не может рисковать, не имеет права. Лучше ошибиться и обмануться, чем… нет, он просто не сможет убить его! Но если и правда, если это действительно Эйдари — то он жив. А это главное. Это шанс. Но… он ли это?       — Эй, ты, клочок перьев! Ты хотел зрелища, так? — голос Фабьена дрогнул. — Что за веселье в простом убийстве? Я выбрал жизнь, помнишь? Я выиграю этот поединок. Выиграю, не убивая! Хочешь, ставь свои дурацкие условия. Что пожелаешь! Слышишь?! Но если я выиграю… он тоже будет жить. Ты сказал, я не знаю свободы и выбора. Так вот — я выбираю! Это мой выбор. Твоя очередь.       Глупость, какая же всё это глупость! Что он может сделать? Что он должен сделать? Как подобное вообще могло произойти? И как вышло, что их судьбы и жизни теперь зависят от чужой прихоти? И хуже всего, что силой здесь ничего не решишь. Попробуй он только дернуться, и его просто уничтожат. Ленивым движением. Как уничтожили созданий иллюзий.       — Выбор…       В голосе не было замешательства, но говоривший не сразу нашёлся с ответом.       — Хорошо. Пусть будет так.       Золотой грифон повернул голову к окутанной тьмой ложе, и над ареной пронесся вой. Ярость и безумие девятым валом накрыли созданий, дробя сознание и волю. Пустота, ощущение превосходства, почти неуязвимости и вместе с тем желание причинить боль, выместить, разорвать на части! Голову закружило от осознания собственной силы. Йен запоздало закрыл разум. Но перед глазами всё плясала алая дымка. Тело теперь казалось невесомым. Мыслей не было, точно прогремел над головой гигантский колокол, оглушив звоном. Пустота… И вспышка — ослепившая, вернувшая к реальности.       А следом за ней был удар. Фабьен отшатнулся, чувствуя, как прошлись по ключице почти вспоровшие горло когти. И следом захлестнул тело хвост, воздух выбило из лёгких, затрещали рёбра.       — Кх-х-ха.       В последний миг он успел перехватить направленный в горло удар. Повезло, трижды повезло, что руки не прижало к телу! Но боль отупляла сознание, а сжимавшееся кольцо лишало сил. Ещё немного и он разожмёт хватку. Нет, руки уже немеют.       — Эйд…       Слабость ядом расползалась по телу. Не удержать! Фабьен разжал руки и закрыл горло. Будь он человеком, уже не мог бы двигаться, уже обмяк сломанной куклой. Вовремя. Удар пришёлся по закрывшим горло предплечьям. Когти вспороли шкуру, окрасив всё алым. Удар, удар, ещё и ещё… яростные, бессистемные — не со всех золотой снял безумие. Он не услышит. Не остановится!       Йен стиснул зубы. Меньше всего он хотел покалечить лорда, но эту схватку нужно выиграть. А сил разжать захват у него не было.       Черно-алая шкура саламандра накалилась. Жар раскаленных углей впился в змеиные кольца. Злое шипение было ему ответом. Наг не разжал тисков, не остановил ударов, но с каждым мгновеньем боль нарастала. Змеиная кожа начала съеживаться и тлеть, оголяя плоть, когти раскалились, а пальцы, обожженные касаниями, почернели. Ещё немного и покажутся кости.       Наг шипел и бился от боли, но не отпускал, с пугающей неотвратимостью сжимая кольца. Алый узор саламандра побелел, раскалившись до предела. И в местах соприкосновения теперь чернели опалённые края чудовищных ожогов.       Рёбра сдались первыми, Фабьен — вторым. Жар, окутавший тело ящера, достиг предела и тот, на мгновенье обернувшись пламенем, выскользнул из змеиных колец.       Оба отпрянули: Йен — из-за сломанных рёбер и слабости, наг — из-за вгрызшихся до костей ран. Даже лишённое разума создание не желало причинять себе боль вновь и вновь. Будь противником Фабьена кто-то из следивших с трибун, и он точно не позволил ему уйти. Сейчас саламандр не смог бы повторить уловку. Но Эйдари (если это и правда был он) едва ли сознавал происходящее.       — Ты собирался выиграть, — голос грифона только подлил масла в огонь.       — Зат… кнись… — огрызнулся саламандр.       Вынужденная передышка могла закончиться в любое мгновение — один рывок нага, одно неверное движение, и он снова окажется в кольце — а ведь так и не решил, что делать! Большая часть сил ушла на перемещение. Но противник изранен, его движения предсказуемы. Сейчас выгоднее всего было бы держать дистанцию. Если бы не рёбра, он так и сделал бы.       Какая же ирония. Все, с кем он до сих пор сталкивался, оказались столь незначительны — практически беспомощны! Они сгорали в пламени, не успевая причинить вреда. Но сейчас он не мог использовать огонь. Не мог просто убить. А удержать, пожалуй, и рискнул бы — в лучшее время. Но не сейчас.       «Нужно вырубить его. Раньше, чем…» Бросок! Фабьен еле отскочил в сторону и тут же метнулся прочь, разрывая дистанцию. За спиной зашуршал, полируя шкуру, песок.       «Быстро». Наверное, со стороны он сейчас смотрелся жалко. Наг сделал еще рывок. Йен вовремя отскочил, меняя направление. Оторваться не получалось. Оба заплясали по арене в смертельном танце — рваном и неприглядном, состоящем из рывков и прыжков. А время играло против обоих.

***

      Что за глупость? Йорам смотрел и не мог понять происходящего. Это и есть то, о чем говорил Рийар? Раненая ящерица, которой зачем-то дали право сражаться?       Творившееся на арене безобразие нельзя было назвать поединком — дурные салочки вызывали только смех и презрение. Это было худшее из виденных им представлений. И большинство созданий считали так же. Недоуменный ропот уже гулял по трибунам.       И все же Йорам чувствовал, что упускал нечто важное. Что?       Рейлиг назвал саламандра предателем, но не исполнил приговора. Сын Восхода не верил ни в милосердие высших, ни тем более в глупость. Само по себе это решение уже ставило ситуацию под вопрос, но, судя по обрывкам вспыхнувших разговоров, парень прибыл из-за стены. А Рийар утверждал, что Исчезающий искал способ проникнуть на человеческие земли. Саламандр мог знать что-то ценное. Каким бы несговорчивым ни был, у созданий всегда найдется парочка способов добыть нужные сведения. Зачем тогда убивать отступника? Или заставлять сражаться?       Пегас недовольно переступил с ноги на ногу и, не выдержав зрелища, пошел вдоль ограждения, сосредоточившись на своих ощущениях и мыслях. Огненный был не столь опасен, даже получив подпитку от ворона, он не представлял угрозы Йораму.       Что же он упускает? Должно же быть что-то известное только им. Пегас невольно взглянул на ложе и остановился. Тьма Первого по-прежнему скрывала ужасающих, но теперь что-то явно изменилось. Рожденный бурей напряг восприятие и заглянул за разлитый кругом мрак. Расслабленная поза Дикого сменилась ожидающей. Он внимательно следил за происходящим на арене. И точно так же не сводил глаз с фигур Исчезающий. Он отошел от хозяина Марраго и теперь стоял у самого края ложи, сжимая в руках поручень. Разглядеть внутреннюю часть у пегаса не получилось. Тьма, скрывавшая Первого, была куда черней и гуще той, что клубилась рядом с остальными. Йорам перевел взгляд на арену. Нет, ничего не поменялось — оба «бойца» всё ещё беспорядочно носились по песку. Что же они видят? Или… чего ждут?       «Ждут» — это слово понравилось ему больше. Возможно, он не такой уж слепой и глупый? Но что может измениться? Огненный наконец-то использует силу? И… что? Что с того? Йорам не чувствовал в нем ни великих способностей, ни особого дара. Конечно, это могло ничего не значить, но вначале следовало отмести все варианты, а уже потом искать исключения. Если не брать во внимание способности — что оставалось?       Йорам недовольно качнул гривой. Что делал отступник по эту сторону границы? У него должна быть цель. Какая? Убить ужасающих он не способен. Да и кого-то значимого тоже. Найти что-то? Узнать?       Пегас безразлично проследил, как в очередной раз переместились вдоль арены создания и мелькнул поодаль трёхцветный клубок. Гадать он может сколько угодно. Что толку? Он даже о самой столице ничего толком не слышал, что и говорить о нынешней ситуации на границе и самой конфронтации с людьми.       Но Рейлиг должен знать. Он обещал, что расскажет обо всем, когда поединки закончатся. А значит, совсем скоро он узнает, где искать Сивера. И возможно… всего лишь возможно, поинтересуется и этим фарсом.

***

      — Тупая ящерица! Бей пока можешь! — Мьиса не выдержала затянувшихся метаний. Наблюдать за тем, как вбивают в песок арены того, кто еще недавно мог испепелить одним движением, было до идиотичности мерзко. Ощущение нереальности и фарса дыбило шерсть.       Высшие не убили её на месте, но приговорили к казни — неизбежной, но имеющей шанс на отсрочку. И теперь её судьба зависела от успеха или неудачи саламандра. И осознание, что сейчас этот избитый придурок, обладающий достаточной силой, чтобы выиграть, планомерно поддавался, все ухудшая ситуацию, неимоверно бесило. Когти сами зарылись в песок. Ярость клокотала в горле дочери иллюзий.       Всё смешалось, точно от залетевшего в лавку специй урагана. Больше всего на свете она желала отомстить Первому и в то же время, стоило лишь взглянуть вверх, лапы отнимались от страха. Она задыхалась от разливавшейся по арене мощи, дрожала от одного дыхания высших. Кем была она в сравнении с ними? Еще одной песчинкой на арене, каплей росы пред глубинами озёр. Даже саламандр с такой лёгкостью расправившийся с ней, не посмел бросить им вызов, покорно выплясывая под их дудку. И вместе с осознанием этого пришло и другое — яркое, несравнимое, истовое — она хотела жить, выжить назло всем, назло судьбе, назло мести. Она была последней из рода, и на её плечах было будущее.       — Так ты ему не поможешь! — она сорвалась с места, покинув край арены, в который откинул её ураган Даэр-ро. Никто не пытался её удержать и не обращал внимания, но Мьиса прекрасно знала — попытайся она сейчас незаметно выскользнуть с арены и стражи убьют её, как только лапы пересекут черту.       — Лягушка безмозглая, — выругалась она на бегу, пытаясь как можно ближе подобраться к мечущимся фигурам. — Используй силу! Слышишь?! Не будь идиотом!       Саламандр и не подумал слушаться, хотя кошка не сомневалась — разобрал каждое слово. Значит, не так. Не те слова. Но какие?!       Она теперь бежала рядом, держась чуть поодаль, чтобы не оказаться на пути. Наблюдатели безмолвствовали. Пока она не вмешается напрямую, ее не тронут. Но как же тут не вмешаться?! Мьиса стиснула зубы. Проклятая ящерица! Слишком заботится о чужой шкуре! А это идея…       — Не закончишь быстро, он истечет кровью! Чем дольше раны открыты, тем хуже. В них уже песок набился! Знаешь, что потом будет, если не обработать? Это у людей вторая запасная есть, у змей хвост всего один! Учти! Отгони его, пока не поздно, используй огонь. Ну же! Атакуй сам! Он не свалится от усталости. Ты что, совсем тупой?! Глаз не видишь?! Марионетки падают только замертво! Он будет двигаться, пока ему приказывают! Ну?! Он тебя не узнает! Так и помрет в неведении! И Мьиса, и ты тоже! Сделай же хоть что-то!!!       И он сделал. Впервые за растянувшиеся в вечность минуты саламандр споткнулся и полетел наземь, уходя в запоздалый кувырок. Кошка пролетела вперед, судорожно тормозя по сыпучему песку. Она уже успела приноровиться к ритму движения, и такой маневр полностью выбил из колеи.       Они пробежали арену из конца в конец, оказавшись почти под самой ложей ужасающих. Мьиса крутанулась назад, краем глаза отмечая, как сцепились и распались две тени. Саламандр чудом избежал колец, но подняться не успевал. Движения его замедлились.       — Бей! — рявкнула доведенная до отчаяния кошка.       И он решился. Пламя с ревом поднялось от песка, отгораживая от готового добить нага. И тот, налетев на преграду, отшатнулся прочь, опалённый и злой. Шипение расплавилось в ставшем нестерпимо жарким воздухе.       — Давай! — Мьиса запустила когти в зыбучее «просо». — Давай же!       Саламандр поднялся, чуть покачнувшись. Падение оказалось весьма неудачным — правая нога теперь была слегка поджата и отведена назад. Опереться на неё он не рискнул.       Дочь иллюзий зло скрипнула зубами. Ещё не хватало! Но Фабьен уже принял решение и не нуждался в чужих подсказках. Пламя, послушное воле, захватило в кольцо нага, не давая двигаться. Злое шипение и попытки высвободиться из подвижной тюрьмы лишь опалили шкуру, усилив боль и ухудшив раны. Полузмей забился внутри, силясь избавиться от сжавших со всех сторон языков огня. И Йен чуть раздвинул рамки, не желая ни выпускать, ни калечить.       Только сейчас, остановившись и нормально выдохнув, он осознал — у противника не было способностей. Или он не мог ими воспользоваться. И это была единственная причина, по которой саламандр каким-то чудом оставался жив. Будь у нага хоть один талант, хоть малая толика иной силы и…       — Ты-ы-ы! — клокочущее рычание Мьисы слилось с яростным криком. — А сразу?! Сразу так сделать?!       Фабьен недоуменно перевел взгляд на дыбившую шерсть кошку, точно только теперь заметил её присутствие. Злобный меховой шарик сверкал глазами и изрыгал ругательства не хуже людских сапожников, выпивох и военных вместе взятых. Невольное воспоминание искривило губы. Это было что-то человеческое, привычное и оттого — нереальное в этом перевернувшемся мире.       — Сза!.. — Мьиса, не сводившая с пленника глаз, первой заметила, как скрутился пружиной хвост.       Йена спас испуг кошки. Ещё до того, как в воздухе прозвучал первый звук, в глазах провожатой запечатлелся ужас. Саламандр катнулся в бок, краем глаза замечая огненный сгусток. Пламя шаркнуло спину и пронеслось дальше. Наг не собирался сидеть смирно. Огонь, каким бы сильным ни был, не обладал достаточной плотностью, чтобы остановить живой таран. И если избавиться от клетки у полузмея не вышло, то удержать его на месте, та уже не могла.       — Ох же ш мат, — всклокоченный комок шерсти приземлился по другую сторону от огненного тарана, успев в последнее мгновенье уйти с линии атаки. В глазах Мьисы читалось полное обалдение. Расставленные лапы и пушистый хвост сделали её похожей на резную игрушку наподобие коней-качалок, только донельзя проработанную и оттого реальную. — Шашлык идее.       Йен перекатился и тут же, оттолкнувшись здоровой ногой, прыгнул. Напрягать больную он пока остерегался, сохраняя подвижность для решающего случая. Создания были куда выносливей людей, к тому же были меньше привязаны к физической форме. Несомненно, они ощущали боль, но не воспринимали её в той же мере, как люди. И чем сильней оказывалось то или иное создание, тем меньше зависело от тела — блокируя, а при необходимости и вовсе отказываясь от боли. Наличие или отсутствие конечностей и вовсе воспринималось многими с философской точки зрения. К несчастью, Фабьен не относился к последним.       Змеиный хвост кнутом рассек дюну на две половины. И окажись саламандр на том месте, сейчас разделил бы участь своих следов. Пламя, окружавшее тело нага, лизнуло песок и растеклось по краям расщелины.       Йен отозвал огонь. Опаленный и израненный, полузмей причинял боль одним видом. Как ни старался Фабьен, но убедить себя, что противник его не был наследником, так и не смог. И одно это способно было удержать и рвущую на куски ярость, и стыд. Он вёл себя глупо — нет, не просто глупо — он делал всё, чтобы проиграть! И сознавал это. Но куда хуже было другое — все его попытки не ранить только ухудшали ситуацию. Если бы он сразу взял себя в руки. Если бы не боялся покалечить. Если…       Но он, как дурак, шарахался, боясь даже прикоснуться! Точно любой удар разрушил бы иллюзию и… надежду? Да что это в самом деле такое!       Потухшее было пламя, взревело с новой силой, плавя песок арены. Кошка с диким воплем бросилась прочь. Шерсть её дымилась, опалённая прикосновением жара. А под ногами шипели углями бессчетные песчинки.       Едва заметные дюны по бокам саламандра засверкали стеклянной гладью. Пламя единым потоком хлынуло в стороны, заиграв в отражениях тысячами бликов — прокатилось по искрящемуся, только созданному стеклу, и вернулось, обвив создателя. Наг шарахнулся прочь, закрываясь от жара, но не бросился наутёк как кошка. Лишь злое шипение оборвалось кашлем. Обожжённый яростью огня воздух стал сухим и жёстким, что наждак. А затем — стоило огню слиться со шкурой создателя — холодным, точно пламя забрало с собой и летнее тепло.       Мгновенье холода сменилось вспышкой жара — шкура ящера заалела, проступил украшавший спину узор — и с противным звоном лопнуло стекло. Осколки его разлетелись в стороны, испещрив арену бликами. Солнечные зайчики радостно ослепили трибуны.       Саламандр больше не пытался сбежать…       А вот Мьиса неслась во весь опор! Лапы её горели, в глотке не хватало воздуха, а шерсть, казалось, вот-вот вспыхнет. Перед глазами мелькал раскалённый песок и край трибун, отделявший их от самой арены.       Мгновение холода показалось глотком блаженства, но — аркх! — тело вновь содрогнулось от вернувшейся муки. Она отбежала достаточно далеко, чтобы не бояться удара, однако и здесь, в самом дальнем углу чувствовала расходившиеся по песчаному полю горячие волны. Да, саламандр, больше не бежал и не уклонялся — он атаковал. И теперь уже наг вынужден был уступать метр за метром.       И хотя с позиции Мьисы видно было не так хорошо, как с трибун, она поняла — огонь, хоть и не перекидывался на нага, заставлял того плясать под дудку ящера. Живой лабиринт не позволял полузмею ни толком сгруппироваться, ни отступить. Даже жалкие попытки увернуться то и дело оборачивались провалом. Без сомнений, имей Фабьен хоть какой-то опыт ближних столкновений, всё было бы уже кончено, но саламандр, впервые столкнувшись с противником на такой дистанции, неизбежно совершал ошибку за ошибкой.       И даже так преимущество оставалось на его стороне. Наг утратил инициативу и свободу действий. А уж о том, как чувствовала себя заключенная в огне рептилия, и говорить не стоило! Мьиса аж поежилась. Ей до сих пор казалось, что шкура вот-вот вспыхнет. А он был… там…