Уроборос

      Раненая медведица ковыляла по улицам, порыкивая на стекавшуюся мелочь. Низшие, трепещущие от одного взгляда, с алчностью следили за каждым шагом Ульфры. Дрожа от нетерпения, они едва дожидались, когда та поднимала лапу и тут же срывались с места, чтобы припасть к оставшемуся на брусчатке отпечатку. Слизывая крупицы сущности, пытаясь урвать каждую песчинку, они громоздились друг на друга, образуя монструозные комья копошащихся тел — извивающихся, вертких, пищащих. Каждый из них был подобен пыли, но жаждал подняться и получить силу.       Не будь запрета Первого, они набрасывались бы на ослабших и рвали, пожирая. Но в проклятом городе никто не смел противиться его слову.       Ручьями стекались эти ничтожные создания к местам поживы, точно плотоядные черви перед кровавой жатвой. И пиявками присасывались к утратившим волю и не способным на движение. Сейчас, когда под куполом обрывались чьи-то жизни, они заполонили улицы, спеша к средоточию силы и преследуя всякого, кто имел слабость. Перебирая лапками, они ползли, выглядывали из-за поворотов, свисали с крыш и стелились по брусчатке силясь обогнать сородичей. Щелканье и стрекот их сливались в зудевший под шкурой гул, будораживший столицу. Гибкие шеи, державшие головы, так и манили когти, а уж как напрашивались полные нетерпения и злобы взгляды…       Ульфра старалась не смотреть на них. Позади сверкала вспышками силы и гудела от рева арена — представление продолжалось. Но Дочери Севера не было до него дела.        Она миновала малую площадь, и свернула к восточным, когда-то конным, вратам. Живой комок, насыщавшийся каплями сущности, засуетился. Медведица шагнула за пределы города и… Выдохнула. Ни один из низших не осмелился переступить черты и распрощаться с жизнью. Словно налетев на незримый барьер, они схлынули волной, затерявшись в переулках. Ульфра фыркнула и заковыляла к лесу.       Растения на опушке пожухли и иссохли, почти лишившись листьев. Искореженные и слабые, согбенно кланялись они опустевшей и изрезанной трещинами земле. Даже старые стволы теперь напоминали сиротливые висельницы. Запустение расползалось от столицы, губя все живое дыханием смерти.       Но вот впереди мелькнул проблеск света. Ульфра остановилась и прикрыла глаза, ловя отголоски ветра и аромат смолы. И ощущение пьянящей безграничной легкости, охватывающее всякого, кто оказывался по ту сторону. Вот она, грань между погибающим бором и лесом духов — переход, сокрытый от глаз тех, кого не желают видеть в средоточии жизни.       Ещё шаг и серая хмарь схлынула, и мир, омытый вешними водами и светом, запел ручьями и трелями птиц. Всюду, куда падал взгляд, расцветала и множилась жизнь. Копошились и шуршали в листве грызуны и ящерицы, жужжали и сновали в воздухе насекомые, грелись на солнце змеи. По деревьям скакали белки, цеплялись за стволы дятлы и поползни. Стучали клювы, щелкали зубы… где-то поодаль мягко ступали по подстилке копыта кабанов и оленей. А еще дальше, за грядой, остановилась на дневку стая. С радостным тяфканьем промчались меж лап медведицы резвящиеся щенки. Дышать стало легче и свободней. Солнечное тепло огладило шкуру, заиграло на ледяных кристаллах медведицы. Ульфра заковыляла дальше. На стволах деревьев и кустах начали проявляться белесые сущности-огоньки. С каждым шагом их становилось все больше. Вот, силуэты их проявились в траве, и образы животных подернулись дымкой. Лес, такой же густой и дышащий свежестью, теперь полнился иной жизни. Покачиваясь в такт, духи следили за ней, поворачивая следом головы.       Впереди показалась озерная гладь, и Дочь Севера осторожно спустилась к воде, оставив глубокие борозды на пригорке. От водоема веяло прохладой. Под когтями зашуршали покатые камушки, порой омываемые волнами.       Ульфра укрылась в тени небольшого утеса, и подобрала под себя лапы, приготовившись ждать. Здесь можно было не бояться соглядатаев. Да и раны поутихли на время. Даже сила — её дар, полученный в момент, когда сформировалась сущность — больше не давила на плечи.       — Ты слишком усердствуешь, — мелодичный голос Кьери разбил баюкающий шелест крон и волн. — Разве это необходимо?       — В этот раз, — повернула голову медведица.       Белоснежная лань покачала головой и спустилась по склону. Величавая, но осторожная поступь мелодией разливалась в воздухе. Само присутствие её освещало это место.       — Каждый раз я слышу сожаление, но оно не оберегает тебя от ошибок.       Кьери коснулась носом загривка Дочери Севера, и по телу Ульфры пронеслась исцеляющая волна — прохладная, бодрящая, как первый нырок в ледяные воды.       — Будь осторожнее, дитя.       Та встряхнулась, вновь поднявшись на лапы. Повела плечами, заставляя ледяные кристаллы воротника скрежеща столкнуться. Пахнуло морозом, а от лап ее разбежались иниевые дорожки.       — Я благодарна тебе, хранительница.       — Недостаточно, чтобы отступить, — с сожалением заметила та.       — Я не отступлю, пока жива надежда. Пока проклятый не!..       — Хватит, — оборвала Кьери и покачала головой. Всего на мгновенье голос из мягкого и заботливого стал бесстрастным и сухим. Но этого оказалось достаточно. Ульфра смолкла.       — Не стоит навлекать беду на это место.       Печальный вид оберегающей лес заставил ледяную склонить голову. Разрушения, принесенные правлением Первого, коснулись не только созданий, но и тех, кто жил бок о бок с ними.       Шелест волн вплелся в молчание.       — Сожалею, сегодня ты последний раз находишь здесь кров.       Озеро встрепенулось от порыва ветра. И Кьери ступила на водную гладь. Волны бились о копыта, рассыпаясь искрящимися брызгами, но лань и на шерстинку не опустилась в воду.       Медведица колебалась. Услышанное ранило сильней клятых стрел. Покровительство и защита Кьери были единственным шансом выстоять на арене. Лишенная элемента, не имевшая возможности вернуться, Ульфра с трудом оберегала холод севера. Суть её, столь разрушительная и пугающая в месте рождения, была столь же уязвимой здесь, вдали от бескрайних снегов. Каждая битва и каждая рана ослабляли не имевшую источника сущность. И поглощенные неудачники не способны были восполнить силы.       Но Оберегающая лес не обязана помогать ей. Их встреча — случайность, прихоть сострадания. Покидая дом, Ульфра и мечтать о подобном не смела!       — Взамен я открою то, что ищешь.       Кьери кивнула, предлагая двигаться следом и, к удивлению гостьи, озерная гладь осталась твердой и под ее весом.       Над покатыми гальками и заросшим илом дном сновали серебристые силуэты. И чем дальше отходили они от берега, тем больше их становилось, наконец, Ульфре начало казаться, что под лапами вращается настоящий вихрь. Сложно было понять, где заканчивалось одно тело и начиналось другое.       — Последний отсвет — все, что осталось, — с тоской шепнула хранительница. И в глубине почудился свет, точно отражение скользнуло на грани зримого, поднимаясь из глубин. — Не упусти…       Медведица склонила морду к воде, вглядываясь в расплывающиеся силуэты. Водоворот плясал, изгибаясь змеей и искрился едва различимым пятном, точно среди множества серебрянных теней, затесался лучик солнца. Стоило этой мысли мелькнуть в голове Ульфры, как сознание помутилось, а вода, до того столь прочно державшая вес, размякла, затягивая в глубины.       Тёплый луч упал на слюдяную мозаику витража, разукрасив серые стены цветами. Летний луг и голубое небо, алые лепестки и золото короны — калейдоскоп красок коснулся камня, привнося отголоски жизни в мёртвое царство.       Солнечный зайчик провалился сквозь окно и скакнул по пыльным плитам замка. Окно за окном, он мчался по опустевшему проходу, то мелькая в арках-проемах, то исчезая в тени. Все дальше и дальше, мимо торжественных колонн и блинообразных ступеней помоста — к истлевшему века назад трону.       — Здесь, — прошептал ветер.       — Здесь, — согласился пепел.       «Здесь».       И Ульфра затрепетала в предвкушении. Озеро, Кьери, проклятая столица — все осталось позади, растворившись полуденным миражом. А она мчалась с созданием света навстречу чему-то неведомому, но неимоверно ценному и опасному. Такому, что не хватало слов, а одна мысль бередила сознание.       Она видела его — проворного, легкого, почти невесомого и теплого — и была им. И оттого казалось, вокруг переменился сам мир.       Солнечный зайчик вырвался из-под взора светила, преодолел последние ступени. Прыгнул, обретая форму — лапы коснулись пола, утопая в пыли. Светящийся и теплый незваный гость выпрямился, оглядывая помещение. Прянул ушами. Просторные залы и витражные окна застыли во времени, точно пойманные в янтарь насекомые.       Немало сил ушло, чтобы отыскать сюда путь. И ещё больше потребуется, чтобы уйти, не спугнув то, что веками обитало здесь. Шаг — и поднятая с плит пыль вздыбилась волнами, хлынула в залы, окутывая все вокруг. Он на мгновенье прикрыл глаза и… увидел.       То, что когда-то было прошлым, оживало, расходясь дымкой воспоминаний. Вот колыхнулась серая хмарь, выхватив лицо придворной дамы; отвесил учтивый поклон безусый юнец при шляпе и шпаге, и беззвучный смех аристократки пронесся по оживающему на глазах залу.       Он взмыл над плитами, больше не касаясь пола, огляделся, выискивая что-то… или кого-то?       Перевязи шпаг украшал серебряный плющ, а платья дам скрывали тонкие шеи и запястья, точь в точь как на старых гобеленах, что теперь и не сыщешь даже в самых знатных домах. А ведь и тысячи лет не минуло с тех пор.       «Забытая эпоха».       Ульфра не слышала об этом прежде — время придумка людей. Но слова и образы не давали покоя. Точно каждый из них был запущенным в реку камнем, порождавшим круги на воде.       В сером безмолвии мертвой постройки непрошеный гость полетел меж людей, вглядываясь в лица. Выискивая и страшась найти. И Дочь Севера смотрела вместе с ним, не понимая, но чувствуя важность момента.       Вот туман дошел до ступеней и на них проступили фигуры, облаченные в парадные одежды. Солнечный замер, будто затаил дыхание — пятеро, как было заведено. А на троне…       Клубы поднялись выше, выхватив из забытья сапоги с высоким голенищем, парадные одежды, широкий пояс с парой безделушек-подвесок по боку, статную фигуру, серебристую пряжку с розой ветров и… Они не успели увидеть лица. Залу окутало мраком.       Казалось, тьма разом хлынула изо всех углов, стремясь заглотить чужака. Челюсти ее сомкнулись, отрезав древний замок от внешнего мира, и туман схлынул, унося с собой забытое. Фигуры опали хлопьями дыма. Остались лишь старые плиты, холод покинутого века назад жилища, да гнетущий запах пыли и ушедшего времени.       Незваный гость, дрогнул, и метнулся прочь — меж колонн, назад, в ещё не залитые тьмой переходы.       Она сочилась меж щелей плит, срывалась с потолка маслянистой капелью — беззвучной и завораживающей, точно каждый удар отмерял оставшееся у чужака время. На стенах проявились узоры теней, зазмеились, оплетая стылые камни, подбираясь все ближе и ближе. Они набухали мшистыми шапками и расцветали наростами. Чернота сгущалась. И вот, рванула вперед, весенним паводком промчавшись по полу. Схлестнулась со стенами, затопила залу и устремилась в галереи.       «Прочь! Скорее!»       Он несся, не разбирая дороги, чувствуя стягивающийся к сверкающей сути мертвенный холод. А позади бесшумной смертью шла тьма.       Ступени вились лентой. Вниз-вниз-вниз, туда, где спертый воздух хранил прошлое и откуда не было пути назад.       Темнота сгустилась. Коридор окончился распахнутой дверью и преследуемый выскочил в зал точь-в-точь похожий на тот, что был наверху, только в этом месте не было ни окон-витражей, ни света. Места факелов пустовали. А на ступенях вместо трона покоился окованный гроб.       Пахнуло затхлостью подземелий и могильными плитами. Он невольно отлетел назад, чувствуя каждой крупицей существа исходящие с помоста волны силы — мерные, едва колеблющие планы, величественные. И такие знакомые Ульфре. Подобно дыханию великана, они внушали трепет.       Коридор позади погрузился во тьму. Пути назад больше не было, но и вперед бежать не имело смысла. Солнечный метнулся к колонне, пригасив свет и вжался в мертвенный камень, чувствуя в нем лишь пустоту. Пугающую, не похожую ни на что. Казалось, в этом месте все лишилось своей сути — блоки, плиты, камни, даже вековая пыль и сам воздух. Словно кожура без мякоти, они сохранили форму, но утратили естество.       Позади раздались шелест ткани и звуки шагов — шаркающие, неспешные. Он не смел выглянуть.       — Ты сыскал, что искал. К чему прятки?       Говорившая, посмеиваясь, направилась к ступеням. По-старчески тихий голос ее змеями расползался по подземелью.       — Свет во тьме ярок…       Мрак сгустился, заполнив отданную под погребение залу, и очертил силуэт, выдавая укрытие.       — Сколько их, тех, что ждут твоего возвращенья?       Шелест ткани по плитам — осенние листья в забаве ветра. Пустота вокруг подобна болотной зыби и морскому водовороту, что по крупицам стягивает силу к престолу.       — Столь умны, чтоб не лезть, столь глупы, чтоб послать.       Он сместился в сторону, прикрываясь колонной, и ореол света выхватил обглоданное ржавчиной крепленье для факела - стальное кольцо почти утратило прежний вид.       — Нет охоты взглянуть?       Капли мрака сорвались с потолка перед самым носом, и он отскочил прочь, избегая прикосновения.       Ехидный смешок разбил воцарившуюся тишину. Тьма — густая и вязкая, как смола — окутывала силуэт старухи в длинных одеждах.       — Конец и начало, — взмах руки направил к беглецу таящийся кругом мрак. И в нем, непроглядном и алчущем, в беззвучном реве распахнулись бессчетные пасти. Гонец солнца сверкнул, отбросив от шкуры клыки, и помчался к ступеням. Быстрый, как свет, он взлетел над гробом, оттолкнулся от крышки и ястребом упал вниз, вцепившись в розу ветров. Серебристая пряжка, вправленная в крышку, с трудом поддалась напору когтей и зубов. Но он вырвал её и сжал в пасти, чувствуя легкую пульсацию на языке. Сила, исходившая от древней реликвии, была едва ощутима, но еще теплилась в знаке.       «Он успел. Успеет. Должен!»       «Скорей,» — вторила мыслям Ульфра, чувствуя, как напрягается сотканное из лучей тело, готовое пружиной взвиться в воздух.       Волна тьмы обрушилась морским валом, расплескавшись о гроб и плиты. Разминувшись не больше чем на волос. И кинулась следом.       «Поздно!»       Скачок перекинул его через треть залы. Серебро нагрелось, отзываясь на зов, и на миг подземье осветило солнце, сжегшее мрак и тени. С грохотом растрескались и полетели вниз старые плиты. Пахнуло сыростью, зашумела подземная река, и он метнулся вниз, к потоку, стремясь слиться с отражениями в воде.       Миг торжества! Миг восторга! И их общей, безудержной радости. Ульфра лучом солнца неслась к спасенью, единая с разделившим воспоминания — слишком быстро для падения, но слишком медленно для бегства. Сущность сверкающего почти коснулось поверхности, когда вспышка угасла и грот вместе с рекой и оставленной залой поглотила тьма. Но не прежняя, блестящая и чернильная, а туманная, пахнувшая смертью и увяданием. Она давила на сущность, сковывая и лишая сил. И он застыл пойманным в янтарь насекомым — безжизненным и пустым, как и покинутая им зала. Искра создания последний раз мигнула, отразившись в течении подземной реки и угасла. Серебряная пряжка с плеском упала в воду. А вверху пришел в движение старинный замок.       Ульфра с рёвом вынырнула из воспоминаний, нахлебавшись воды. Тут же сомкнув пасть, не понимая еще где находится, она уловила краем глаза блеск поверхности и устремилась к ней. Подлунный мир наградил глотком свежего воздуха, и ледяная медведица, отфыркиваясь, поплыла к берегу.       Лес духов пропал. Береговую излучину украшали валуны и редкая поросль с вялыми деревцами. Но это мало интересовало Дочь Севера.       Вдали послышался вой и от этого звука в глотке заклокотало ворчание, а губы разошлись в оскале. Тщетно сдерживаемая злость обожгла сознание. Последний дар Кьери оказался бесценным.