Уроборос

      Остаток дня у Эйдари прошел сумбурно: труп крестьяне успели прибрать, следы, если те и существовали, — затоптать, еще и смотрели на него теперь иначе — с опаской и в то же время… не то надежной, не то страхом, а то и всем сразу. Определить точнее не выходило. Старшие кланялись и спешили убраться подобру-поздорову, а ребятню загнали. Не всю конечно, куда столько прохвостов удержать, но под ногами оставшиеся не путались и от лорда держались поодаль.       В конце концов, утомившись подобным вниманием, Эйдари вернулся к Эмме, решив для начала все толком обдумать. Метаться по деревне без цели было попросту глупо. К тому же вынужденная прогулка его порядком утомила. Наследник и сам не заметил, как успел удобно устроиться на лежаке и, казалось, всего на пару минут прикрыть глаза.        В этот раз он предусмотрительно наказал не беспокоить и всех страждущих посылать к Фабьену. Едва ли слуга обрадуется свалившемуся на него счастью, но кому еще разгребать все склоки и проблемы люда? С наследника хватило утренней козы и шатаний по болотине. Какое счастье, что вновь обретшая внучку Марта больше не беспокоила своими причитаниями! Уж теперь-то Эмма зорко следила за домом и гостей заворачивала загодя. И, каждый раз слыша приглушенные окрики, Эйдари довольно улыбался. «Не велено!», «Ишь удумали!», «Не принимает лорд» и совсем уж оскорбленное «Куда на чистое?! А стирать кто будет? Вон! Не до вас ему!» грели ему душу. Нет, в следующей деревне он будет осмотрительнее — расспросит и поедет дальше. Не дело крестьян вниманием баловать. Пожалел, засуетился? Вот тебе и результат.       Деревенским простачкам его титул внушал не только — и, как хотелось добавить наследнику, не столько — уважение, сколько веру в справедливость его решений и дарованную самим богом мудрость. И люди, побоявшиеся бы сунуться к лорду лично, не постеснялись явиться к его сыну. Да с такими глупостями, что Эйдари диву давался, как им только в голову подобное приходило.       Вот только выкрики Эммы становились все глуше, а темнота, окутавшая сознание, все черней. Эйдари не успевал понять, спит он или бодрствует, как глаза вновь смыкались, и тишина заботливо баюкала изменяющееся сознание. Чешуя, так беспокоившая Фабьена, потемнела. Взгляни на нее теперь слуга, и непременно заметил бы чуждый окрас. Легкая зелень сменилась темно-болотным оттенком, а сами чешуйки стали куда грубей и тверже. ***       Убедившись, что наследник больше не желает испытывать судьбу и в ближайшее время не намерен никуда выбираться, Фабьен наконец-то смог вздохнуть спокойнее. В доме юному лорду ничего не должно угрожать, а значит, у слуги появилось время разузнать, что на самом деле творилось в деревеньке. Но с чего начать?       Обойдя все с хозяином, Йен успел убедиться, что прогулка на реку дорого им обошлась. И с чего лорду только взбрело в голову? Хотя, зная Эйдара, Фабьен готов был ответить: наследник привык командовать, но не принимать решения, требовать — но не нести ответственность. Он мог построить людей, мог распорядиться, но вот дальше… Слуга только вздохнул. Стоило ли о чем-то говорить, если и сейчас Эйдари попросту возложил все заботы не его плечи? Разве что добавить — в который раз.       Фабьен невольно поймал себя на мысли, что, не смотря на все свои заслуги, Гверден был не лучшим отцом. Эйдари был неплохим, но и не хорошим — половинчатым. И порой это доставляло куда больше неприятностей.       Неспешно прогуливаясь по деревне, Фабьен бесцельно скользил взглядом по мохнатым крышам домишек, огороженным плетнями участкам, и протоптанным за годы дорожкам. То тут, то там виднелись пышные заросли кустов, где-то неподалеку возились дети, возмущенно голосил осаждаемый ими старый петух. А вот и хозяйка на шум подоспела, разогнала, пристыдила. Но догнать и изловить не смогла. Стайка ребятишек с визгами и воплями унеслась прочь. И вроде бы все как везде, тихо, спокойно. Если не учитывать бродящего по округе зверя. В существование которого верит наследник и не очень-то верит сам Фабьен.       Солнце уже стояло высоко, и многие, спасаясь от полуденного жара, разошлись по домам. Там дела всегда найдутся: кто корзины плетет, кто одежду правит, а кто и мастерит чего. Йен прошелся вдоль улочки до колодца, присел на лавочку и начал постепенно собирать мысли. Его постоянно что-то тревожило, но понять, что именно никак не удавалось.       — Милок! Не подсобишь ли?       Фабьен встрепенулся. Старушка, да куда древней Марты, подслеповато щурилась и протягивала ведерко.       — Водички б. Мне уж не управиться с воротом.       — Сейчас, погодите.       Йен ловко спустил в колодец дежурное ведро, закрутился, сдерживаемый ворот. Старушка пристроилась на скамейке, покряхтела. Полное воды ведро шло неохотно, норовило зацепить сруб. Один раз даже застряло. Пришлось, опираясь о край колодца, вызволять. При том, поводя цепью, Фабьен сам чуть не нырнул внутрь. Как так получилось, он и сам толком не понял, только скользнула вдруг по мокрому дереву рука, да цепочка размотала лишний круг. Чудом удержался, на реакции. Будь на месте привычного к неожиданностям слуги кто другой, уже летел бы рыбкой.       Прогрохотал освободившейся цепью ворот, булькнуло ведерко.       — Осторожней, молодой, кудать спешишь! — запричитала приметившая рывок старушка. — Кувырнешься же, кому доставать?       — В порядке, бабуль, не волнуйтесь, — натянуто выдавил Фабьен, отшатнувшийся от колодца. Выдохнул, непонимающе глянув: только ведь сухой сруб был, ни намека на старые бревна. И верно — ни капли на древесине не видать. А ладонь помнит. Йен передернул плечами, сунул руки в карман, осматривая колодец; а сам украдкой коснулся пальцами — щепа и грязь, мокрая слизь гнилого дерева: черная труха облепила руку. Чудище, говорите, завелось? Отер украдкой, улыбнулся старушке.       — Сейчас, погодите немного, будет вам водица. Голову видать подпекло на солнце, равновесие потерял.       — Ты б присел в тенек, милок. Мне не к спеху!       — Да ничего, бабуль, отпустило уже.       В этот раз он был осторожнее. Воды старушке налил, как и обещал, даже до дома донести помог. А вот распрощавшись у калитки, снова стал не в меру задумчив. Макушку солнце припекало знатно, но в трезвости рассудка Фабьен не сомневался. И происходящее ему определенно не нравилось.       В особенности спешащие к нему вдоль улицы мужики. Йен уже видел обрадованные выражения лиц. Тоскливо мелькнула и пропала мысль о бегстве. А вместе с ней и более опасная: «Не сглупил ли он, оставив Эйдари?»       — Господин, не обессудь выслушать!       — Слушаю, — согласился Фабьен.       — Мы уж к лорду ходили, а он не принимает сегодня. Марта говорит, к вам наказал обращаться по нужде. Вот, обращаемся.       — Верно то, рассудите по справедливости! — поддержал второй.       «Удружил, так удружил, — мрачно заключил Йен. — Мало мне беспорядков, еще и с крестьянами возиться».       — А что нужно-то?       — Да спор у нас идет вторую седьмицу, вы б глянули да рассудили по чести!       — Что б как полагается!       Наперебой зачастили мужики.       — Отелилась бурая моя, а он все твердит, что от его криворогого, — ткнул в соседа рыжебородый детина. — Брешет, вот что я вам скажу! А то, что пятно черное по крупу, так у Карася тоже чёрный бродит.       — Ты кого брехуном назвал?! — взъярился второй, плотный да приземистый.       — От мово, кого ж еще? Карась тода-сь своего дома оставил, с копытом неладно было!       — Не было такого!       — Было! И по морде от мово!       — А что пастух, не приметил? — примирительно уточнил Фабьен.       — Куда там!       — Сам поди с девкой тодась…       — Ну, пойдем, гляну, — вздохнул Йен. В коровах он понимал ровно столько, чтобы отличить их от прочих животных, а буренку от быка. И уж читать по мордам, от какого из производителей отелилась залетная, точно не мог. Но поди докажи, когда на тебя с полной уверенностью смотрят с двух сторон эдакие детины (косая сажень в плечах) да еще порываются если не утащить за собой, так подтолкнуть в нужную сторону.       До частокола дошли споро. Мужики оказались болтливыми, все норовили убедить да наябедничать друг на дружку. Фабьен, как лицо не заинтересованное, хранил нейтралитет, изредка пытаясь вызнать что-то более интересное: «Не случалось ли в деревне чего странного в последнее время?», «Не являлись никому в пьяном угаре чудища?», «Не пропадали люди?», «И не терялись?», «А если подумать?». Мужики вяло отбрехивались и вновь возобновляли коровью тему. Йен старательно изображал внимание и украдкой вздыхал. Сбежать не получалось. Пришлось терпеть, в том числе и знакомство с каждым из претендентов, и перечисление их достоинств. Повезло, что оба были привязаны поодаль, во избежание. Особенно впечатлил черный зверь Карася. Сделай слуга тогда еще шаг и дурная скотина точно дотянулась бы рогом. И ведь стоял спокойно, ни намека на агрессию. А всё мужики со своими восхищениями, не подталкивали бы в спину, не приблизился бы вовсе. Сгоряча отчитал обоих за недогляд и подвергание опасности, телка обязал преподнести в дар от деревни и отправить с ближайшим сбором лорду. А сам поспешил убраться от греха подальше. Второй уже раз за день творилась чертовщина. И вроде бы не подкопаешься, а только чувствуется фальшь. На прилетевшее в спину «таки батька кто?», Йен наобум ткнул куда-то между и, ускорил шаг.       Проходя мимо дома старосты, слуга больше не удивляясь внезапному шуршанию, шарахнулся в сторону. Черепица разминулась с носом в паре пальцев и грохнула о землю. Порядком раздраженный Йен процедил: «Не дождешься», — и продолжил путь. Остановился у плетня, пропуская несущихся мимо мальчуганов, поднял взгляд, да так и остался на месте. Следом за ребятней, немного отставая, бежала девочка. По виду младше Таськи, но в остальном, точно с нее писали: те же волосы и веснушки, глаза, даже личико такое же круглое. Фабьен еще приметил, когда Агату отводил. У той дом как раз через два от Марты.       Малышка остановилась точно напротив него и попыталась отдышаться. Похоже, долгий забег ее порядком утомил. На шее девочки что-то блеснуло. Слуга пригляделся. Дерево в железной оправе, чудное — с символами. Йен шагнул к ней, чтобы рассмотреть получше. Оберег. Странный, кривоватый, но неплохой. И рабочий! От кругляша тянуло силой. Слабым созданиям к ней не подойти и не навредить.       Девочка уже собралась бежать дальше, когда Фабьен осторожно обратился к ней:       — Постой! Ты не Таськина сестра часом?       — Угу, — девчонка кивнула, посмотрела настороженно, но с любопытством. Не часто к ним гости заезжают. — А вы с лордом приехали?       — Угу, — повторил с улыбкой слуга и присел рядом, разглядывая медальон. — Сестра как? А то полдня селом искали.       — Наказали, — с обидой выдавила девочка. И совсем робко, смотря на дорогу, спросила. — А лорд-то… сильно злой?       — Не сильно, — в словах своих Йен вовсе не был уверен, но постарался, чтобы голос звучал убедительно. — Что случилось-то, знаешь?       Малышка напряглась, и слуга поспешно сменил тему, решив зайти с другой стороны.       — Меня Йен зовут. А тебя?       — Лиша.       — Красивая подвеска у тебя, Лиша. Сколько живу, а таких не видел. Добрый мастер сделал.       — Деда, — с гордостью ответила девочка.       — И у Таси такая есть, выходит?       — Неа, — мотнула головой Лиша. — Она потеряла. Деда всем нам делал, а они потерялись. Только у меня теперь. Я ее не снимаю.       — Умница, никогда не снимай, — похвалил Йен, про себя отметив, что просто так обереги не пропадают. Пусть и нет в нем силы большой, а все же… —       А чего же он новых не сделает?       — Утонул он, — шмыгнула девочка.       Утонул? Неприятная мысль тут же закралась в сознание.       — А не он ли в вашей деревне старостой был?       — Он, дяденька.       Значит, ничего странного? Йен хмыкнул. Вот вам и Беляночка, вот и зверь лесной. Уехал бы наследник с первым светом, не пришлось бы волноваться.       — А как случилось, не знаешь? — не особо надеясь на ответ, но обдумывая, как бы поудачней вызнать про Таську, спросил Фабьен.       — Знаю, — удивила его девочка и потупилась. — Баба говорить не наказала.       — Ты про лорда спрашивала, — оживился Йен. — Нас сюда не просто так послали — вам помочь. Хороший у тебя оберег, Лиша. Только и он не поможет, раз другие пропали. Давай отойдем с дороги да поговорим. Марте я не скажу, обещаю.       — Лиша! — раздался через пару домов голос старушки. — Лиша! Домой! Обед!       Как не вовремя! Фабьен только нашел зацепку.       — Баба зовет, — виновато посмотрела на него девочка.       — Иди. А как пообедаешь, приходи. Поговорим. Есть у меня для тебя и сестры подарок. Если все расскажешь толком — отдам.       — А какой? — тут же заинтересовалась девчонка.       — Секрет. Вот расскажешь, тогда и покажу.       — Расскажу. Я быстро! — обрадовано воскликнула Лиша и побежала домой.       Фабьен посмотрел на ссутулившуюся фигуру Марты, на то, с какой скоростью та захлопнула за девочкой калитку, и с сожаленьем заключил — не расскажет. Не выпустит к нему внучку Марта.       Фабьен медленно побрел прочь, пытаясь собраться с мыслями. Времени на решение загадки почти не оставалось. Трижды ему удалось пройти по краю, но если это продолжится…       — Господин, погодьте, — раздалось заискивающее из-за плетня.       Голос был тихим, едва слышным. Йен поднял пустой взгляд. Мужичок был из тех, что первыми бросились искать в лес — с окладистой бородой, но еще живыми, яркими глазами. Он с опаской стрельнул по сторонам глазами и, приложив палец к губам, приоткрыл калитку.       Фабьен вскинул брови, но от приглашения не отказался, решив вначале разобраться в происходящем. Дом у хозяина был маленький, но уютный и чистый. В уголке за печкой притаилась кошка. Домочадцев не было.       Мужичок затворил поспешно дверь и засовом грохнул. Вздохнул с облегченьем и заговорил:       — Я, стал быть, Михей, господин, — поклонился крестьянин. — Другом приходился Важеку, отцу Лишкиному, деда-умельца знавал. Видал, говорил ты с ней. Дурные люди Лишку стороной обходят. Стал быть, с тобой говорить.       — Йен, — представился слуга. — Слушаю тебя, Михей.       — Вы с лордом, стал быть, прибыли к нам по что?       — Приказ лорда приграничья: проверить все селенья и узнать, не требуется ли помощь, — терпеливо ответил Йен.       — А буде требуется? Тода как?       — Справимся сами — помочь, а нет — отослать донесение лорду. Только нет больше голубей.       Фабьен с деланным сожалением развел руками, внимательно следя за реакцией Михея. Все чудней и чудней с каждым часом дела.       Мужичок крепко призадумался, а затем решился, махнув рукой: «Была ни была!»       — Чай и грамоте обучены? — Михей подошел к большому ларю у стены, открыл крышку и начал что-то искать под ворохом одежды.       — Обучен, — кивнул слуга, начиная проявлять интерес. Сначала оберег, а теперь вот грамота.       — А могёте прочитать? — спустя пару минут крестьянин протянул несколько кусков бересты с накарябанными криво буквами.       Фабьен принял их, вчитался, да так и застыл.       Надписи на них гласили: «К IV Светъ IIIIIIII к осени. Нет чужаков. Ярож снес щенят в Щебровку. Сменяли на бычка двух телок. К IV Светъ IIIIIII к осени. Нет чужаков. Посланец лорда».       Йен быстро пробежал глазами этот кусок и отложил в сторону. Ничего интересного там не было. Староста, а, по-видимому, это был именно он, старательно заносил в список все значимые на его взгляд события. Но уже следующий кусок коры заставил слугу окаменеть. «К IV Светъ III к осени. Нет чужаков. Нет круга. Птицы мёртвы. Ёж волнуется. К IV Светъ III к осени. Нет чужаков. Ставил круг — не йдет. Послал Лакоша в Щебровку. Лай. К IV Светъ III к осени. Нет чужаков. Закопал под пороги обережь. Лай каждую ночь. К IV Светъ III к осени. Нет чужаков. Лакош не вернулся. Обережь вырыта. К IV Светъ III к осени. Нет чужаков. Лакош не вернулся. Псы воют».       — Чевой там писано-то, господин? — робко поинтересовался Михей, когда молчанье затянулось дольше положенного.       — Интересно, — будто не слыша вопроса, проговорил слуга. — Только одного не пойму. У старосты был ёж?       О влиянии сущностей на этих существ Фабьену ничего известно не было.       — Не, пса так кликали. Здоровый был, бычина этакий.       — Был? — зацепился за уже привычное понятие слуга. Только сейчас он понял, что еще так не вязалось с обликом обычной деревни. В Лесках не было собак. Ни одной.       — Так они ж того… взбесилися все. Кидаться стали, окаянные! Шимана вон в реку загнали, так и потоп бедняга. Ксанку чуть не порвали да Тришку. А как на Карася поднялися его лобастые, так обеих и порешил. Ну и нам пришлося. Жалко, но дурные вовсе стали. Точно Шиман покусал. Он ить, староста-то добрый был, да с придурью. Все ить твердил непонятное, страшал чудищами разными. Мы с чужаками-то не очень ладим, нечего, значится, у нас тут делать, а он и вовсе умом под конец-то тронулся: за всякой скотиной ходил, ночами шастал.       — Почему же новый староста сказал, что ничего у вас странного не случалось?       — Так и не случалось. Чужаков не было. А животину не уберегли, так то Шиман поди створил чего, — пожал плечами Михей. При том такие честные глаза смотрели на Фабьена, что тот невольно улыбнулся.       — Спасибо тебе, — Йен протянул назад бересту. Сомненья, терзавшие его с самого утра, развеялись. — Обещаю, Михей, мы положим конец вашим бедам.       Вернулся в дом к Эмме Фабьен под вечер и порядком уставшим. За оставшееся время он успел обежать вкруг деревни, проверяя слова старосты о защитном круге. Вдоль изгороди действительно остались небольшие ямки — места, в которых прежде были схоронены обереги наподобие того, что он видел на шее Лишки, но сила их ушла вместе с источником. Однако Йена беспокоило вовсе не это — углубления не походили на те, что оставляют лапы зверя. Обереги были выкопаны — не вырыты.       Попытки осмотреть животных тоже ничего не дали. Фабьен честно обошел все стадо, выискивая хоть какой-то намек, проверил и сменянных телок. Ничего. Поспрашивал у крестьян, кто какую скотину приводил в деревню. Не появлялось ли блудных животных, не замечали ли странностей у своих, не слышен ли ночами шум. Тихо.       К дому Лакоша сходил. Поглядел через плетень, как возился в садке хозяин. Долго стоял, наблюдал. Сказывали, пришел тот спустя пару дней, как скончался староста. Молчаливый стал и замкнутый. С соседями почти не общается, все по хозяйству хлопочет. Поговорили. Утверждал, что все дни плутал в лесу, ища дорогу обратно. На кой-свет полез в бурелом, не помнит. Сократить решил, видать, дорожку. Сократил. А что с соседями не знается, так сами надумали. Ему отдыхать теперь никак нельзя: жениться задумал, хозяйство поднять нужно. Аккурат в Щебровке и подыскал невесту, сговориться успел. А что задержался из-за того, так с кем ни бывает?       Не поленился Фабьен и обойти каждый дом, то там, то тут обращаясь с расспросами. Но результатов это не дало. Немало времени отняли просьбы крестьян, с щедрой подачи Эйдара свалившиеся на голову слуге. Йен терпел стоически, но мысленно уже дал себе зарок отплатить при первом же случае.       Высказать же «благодарность» лично наследнику у него не вышло. Когда измотанный за день слуга ввалился в комнату, Эйдари спал. И разбудить его Йен так и не решился, оставив все объяснения до утра. Слишком многое предстояло узнать лорду. ***       Сквозь полудрему Эйдари слышал тихий стук. Звук был настойчивым, но в то же время мягким, вкрадчивым. Он бередил сознанье, не давая провалиться в спасительную тьму. И в какой-то момент наследник окончательно очнулся. Сел на лежаке. Прислушался. Звук доносился снаружи. Похлопотавшая днем Эмма прибрала коморку и оттерла от паутины окошко, но ночь оказалась безлунной, и разобрать что-то во мраке не удалось.       Не сразу глаза юноши привыкли к темноте. Томительные минуты прошли в ожидании неизвестности, прежде чем он смог различить замерший у окна силуэт, а затем и узнать его обладательницу. Агата прижалась к стеклу, вглядываясь в темноту комнатушки. Заметила движенье и украдкой поманила к себе, приложив к губам палец — скользнула прочь от окна.       Эйдари замешкался. Перспектива покувыркаться ночь с ладной девкой манила. Может, не так уж плоха деревня? Фигурка Агаты еще днем приглянулась. Да и понятливая вроде. Сообразила ж придти да Эмму не беспокоить. А если снова… что стряслось?       Да нет! Наследник постарался отбросить прочь дурные мысли. Если бы зверюга снова выбралась на охоту, не стала бы девка в окно скрестись, а такой ор подняла, что мужичье со всей деревни сбежалось. Но, одеваясь, шпагу прихватил.