Игра в Прятки

С бабушкой отношения не заладились, когда ИНФП стукнуло семь. До этой поры Командирка вполне себе могла переносить внучку и на первых порах даже наведывалась к родителям в город, чтобы посидеть с ребенком или помочь по дому. Шуба стала поворотным моментом в их отношениях. Шуба и её съедение. Командирке казалось, что она достаточно ясно дала понять внучке, шуба — ценность. Причем только бабушкина. Она хранится в гардеробе и надевается только на зимние праздники и для походов в городскую филармонию или театр. ИНФП боялась дышать в сторону этой вещи и никогда не смахивала с той снег, даже когда бабушка начинала походить на сугроб. Еще больше ужаса шуба навевала своим составом — стопроцентным мехом какого-то убитого животного. В книжке это животное выглядело небольшим, а шуба была гигантской. Дедушка всеми силами старался убедить внучку, что на бабушкину шубу пошла громила-нутрия или бобер-переросток, в одном экземпляре. А не тридцать несчастных зверушек, если не больше. До момента, когда бабушка пшикалась своими стойкими духами, шуба интересно пахла темным чуланом, где хранилась месяцами. В нем она напоминала огромное животное, а с открытой дверью и взглядом из коридора — настоящего монстра. Пару раз ИНФП даже снились кошмары, что под всем этим мехом скрываются острющие зубы, готовые обглодать ее с ног до головы. Вопреки характеру, образ монстра рисовался не с бабушки. Та, наоборот, теплела, когда надевала шубу, смешно в нее куталась, когда становилось совсем уж холодно, и постоянно гладила ту перчатками. Бабушка напоминала снежную королеву и лицо ее, несмотря на возраст, было не только серьезным, но и красивым. Летом про шубу никто не вспоминал. Она спокойно висела в чулане и ждала момента. Момент настиг ее неожиданно и слишком-слишком рано. Все случилось ровно через две недели после побега за бабочкой. Бабушка долго не могла решить, стоит ли вымещать свое негодование родителям. С одной стороны, было бы неплохо, чтобы и те наказали маленькой паразитке, что сбегать из дома нельзя, с другой стороны под вопрос встала бы бабушкина компетентность как надзирателя. Нельзя, чтобы внучку вот так забрали в город прямо из-под носа — скоро начнут плодоносить деревья и кто-то должен будет по ним карабкаться, чтобы собирать урожай. Бабушка все-таки позвонила родителям, но пообещала, что за внучкой с этих пор будет глаз да глаз. ИНФП, лежа на кровати, слушала бабушкин разговор с родителями из своей комнаты. Она бездумно пялилась в потолок, по несколько раз успев пересчитать плафоны на люстре. Ноги после долгой прогулки болели, расцарапанная в пути коленка все еще жглась, а тетрадка с записями лежала рядом, но не отсвечивала — чтобы лишний раз не напоминать, за что именно ИНФП наказали. Свет в комнату внучки проник только когда наведался дедушка. — Как дела, егоза? — осторожно интересуется он, прикрывая за собой дверь. Внучка жмет плечами и поворачивается на бок. Думает о том, что снова получит нагоняй от бабушки за то, что помяла сарафан, поэтому решает присесть. Озадачивается мыслью, что только и думает, как бы угодить бабушке, когда находится в деревне, и случайно пропускает мимо ушей то, что говорит старый Консул. — ...а бабочки живут вовсе не день, — он присаживается рядом и пружины кровати скрипят. Девочка поднимает на него глаза. — Плавда? — Конечно! — дедушка решает умолчать о том, что минимальная продолжительность некоторых бабочек составляет чуть больше, чем день - три-четыре, и продолжает: — Некоторые живут целых две недели! А бывают и такие, которые по двенадцать месяцев летают! Та, за которой ты помчалась, как раз из таких. — Плавда? — снова повторяет свой вопрос Посредница. Дед кивает. — И что бы ты делала? Бегала бы за ней целый год? — с усмешкой интересуется он. — Да! — охотно кивает внучка. — Я бы... я бы такой леполтаж насыщенный сделала! — девочка берет в руки тетрадь и пролистывает пустые страницы. — Всё бы исписала! — А как же мы с бабушкой? — напоминает Консул. — Где нам тебя искать? — Вы не ищите, — просто отвечает Посредница, — ждите меня дома. С новостями. — она вдруг грустнеет и опускает голову вниз. — Все лавно бабушка бы не стала меня искать. — Чего это ты? Это она забила тревогу, когда тебя не досчиталась! ИНФП шмыгает носом. — Потому что ей лугать было некого. — Нет, егоза. — серьезно отвечает дедушка. — Потому что она тебя любит. Девочка мотает головой. — Ты любишь. А она нет. Они оба молчат, пока ИНФП вдруг не спрашивает: — Ты любишь бабушку? — Конечно люблю. — За что? — искренне интересуется Посредница. — За котлеты? Консул хмыкает и щетка усов вместе с губами расплывается в улыбке. — Причем же тут котлеты, ИНФП... — он замолкает в раздумиях. Не столько пытается вспомнить, за что действительно может любить Командирку, сколько понять, как объяснить это внучке доходчиво. — Твоя бабушка пришла на помощь, когда мне было очень туго. — Очень туго? Дедушка снова молчит. О своем прошлом он говорить не любит. С родственниками он вспоминал только хорошие вещи, беззаботные годы, которых было не так уж много. За маской беспечного добродушия Консул скрывал от внучки то, о чем не рассказывал даже собственному сыну. Настоящего ЕСФЖ знала только Командирка. — Давай скажем... — тяжело выдохнув, начинает Консул. — Что бабушка была рядом, когда мне казалось, что я никому не нужен.

***

От войны нельзя было откосить. Никто и не бежал от нее — напротив. Люди шли на фронт. В пекло, в самый ад. Начала которого никто не мог представить, конца которому не было видно. Они оба воспитывались одной страной и знали, что по-другому нельзя. И все-таки Командирка умоляла остаться. Чтобы заставить ЕНТЖ плакать, надо очень хорошо постараться. Консулу же не пришлось и пальцем шевелить, за них все решили обстоятельства. Старый ЕСФЖ не помнит, чтобы когда-либо еще заставал Командирку в том отчаянии, в котором видел ее тогда, десятки лет назад. Такую красивую, но свирепую от собственного горя, умытую слезами и с черными волосами, прилипшими к мокрому лицу. Он пытался говорить с ней, но она упрямо молчала и давилась слезами — не желала, чтобы её дрожащий голос был слышен. ЕСФЖ разрешил все сам, разговором. Он признался, что за него еще никогда никто так не держался и не переживал. Вспомнил, как в первую встречу пытался шесть раз привлечь внимание Командирки и добился своего только на седьмой раз, когда вывел её из себя. В тот момент — в тот самый момент — он и влюбился. И с тех пор не переставал признаваться в чувствах. Они сидели на кровати и ЕНТЖ нервно трепала простыню в руках. Прошлое. Прошлое мешало ей реагировать на его комплименты и отвечать взаимностью. Красивые словечки привели её в ту самую подворотню. Словесные ласки резко усадили коленями на мокрый после дождя асфальт. Впечатали лицом в обшарпанную стену, равнодушную к стонам. Мужское внимание обернулось для неё страшнейшей пыткой, о которой не принято было рассказывать, в которую никто бы не поверил. И долгое время она сомневалась в том, что внимание Консула отличимо от того проклятия. Он делал комплименты, она только фыркала в ответ. Она не позволяла себя трогать, но он не настаивал. Подаренные цветы гнили на столе в целлофановой упаковке, коробки конфет пылились в шкафу. Консул знал об этом и все равно оставался рядом. ЕНТЖ не знала, почему разрыдалась так сильно — она не привыкла к саморефлексии и даже не догадывалась, что способна исполнить такое. Ей снова делал больно мужчина. За день до того, как Консул должен был отправиться на фронт, она осознала, что боится его потерять. Что это совсем иной вид боли. Что разлука для нее не будет никаким облегчением, о котором она могла с усмешкой говорить раньше. Её сердце снова разобьется. И разобьется несколько раз: когда он уйдет и когда не вернется. Она всхлипывала и повторяла: "ненавижу... ненавижу". Но Консул слышал: "люблю... люблю". Она сохраняла все его письма и перечитывала их каждый раз, когда становилось невыносимо тревожно. Для нее они — грязные, пропахшие сыростью и вымазанные землей — звучали, как легкий моросящий дождик, и пахли, как ромашковый чай. Когда она засматривалась на его почерк, то ощущала, что её обнимают. Когда она вчитывалась в его слова, то чувствовала, как на душе становится легче. Он писал ей так, будто это она находилась в зоне боевых действий. Переживал за ее самочувствие и здоровье, отпускал пару бытовых шуток и уже тогда в полной мере не рассказывал всего, что происходило под боком. Обстрелы, бомбежки, убитые товарищи в его письмах мелькали так редко — создавалось ощущение, что он делится впечатлениями о прочитанной о войне книжке, но никак не проживает её прямо сейчас. Она писала ему в ответ. В одном из таких писем набралась смелости признаться в любви. Глядя на подруг, которые одна за другой теряли связь со своими избранниками, ЕНТЖ готовила себя к худшему. Но Консул вернулся. И её письмо было в нагрудном кармане его куртки. ЕСФЖ вернулся не один. Вместе с ним из вагона поезда вышли глухота на правое ухо в результате контузии, хромота на левую ногу и невидимое, но бесконечное полчище ночных кошмаров. Консул разговаривал во сне, кричал, когда просыпался в холодном поту. За завтраком или обедом мог подолгу смотреть в одну точку, зависать в нехороших раздумьях. Его лицо омрачалось, глаза стекленели; он терял человеческий облик и превращался в полуживую мумию. В этот раз Командирка была той, кто говорил и был игнорируем. Она пыталась разрядить обстановку, Консул не реагировал. Он не любил прикосновений, но она не настаивала. Приготовленная еда остывала несъеденная. Подарки на праздники так и оставались нераспечатанными. Командирка знала об этом и все равно оставалась рядом. Год. Два. Пока Консул не нашел в себе сил рассказать о том, чего не упоминал в письмах. Настоящего ЕСФЖ знала только Командирка.

***

— Я бы тоже была лядом, чтобы тебе было... не туго, — заверяет внучка дедушку. Тот улыбается и приобнимает девочку в ответ. — Конечно, была бы. Это ведь задача настоящих дипломатов — помогать остальным! ИНФП довольно выдыхает воздух дедушке в синий свитер — он снова называет её этим добрым словом "дипломат"! Она горделиво приосанивается и уже не горюет насчет своего злоключения. — А бабушка - дипломат? — Не-ет, твоя бабушка настоящий аналитик! — дед машет кулаком в воздухе. — Это холошо? — Очень. Без нее мы бы не построили такой замечательный дом! — дедушка оглядывает стены в комнате ИНФП и мечтательно вздыхает. ИНФП повторяет этот жест. Ей все еще непонятно, что такого дедушка нашел в бабушке. Но без неё не было бы домика в деревне, а значит — не было бы сада с бабочками. Значит, в Командирке все-таки есть что-то хорошее.

***

Спустя две недели после случившегося гнев бабушки подутих. На ее добродушии хорошо сыграла посредническая работа в огороде и саду: она уже перестала выпалывать петрушку вместе с сорняками и ягоды научилась собирать так, чтобы они не истекали соком в мисочке. Год выдался удачным и ИНФП несколько раз на дню разрешали поесть клубнику с молоком и сахаром прямо на улице. В один из таких дней она сидела с дедушкой под вишней и писала очередную историю. ИНФП ненарочно капала молоком с подбородка на страницы тетради, и итак не самая ясная сказка становилась размытее. Дедушка кемарил, натянув шляпу на глаза. Посредница была увлечена рассказом и старательно выводила слова в тетради карандашом, пока вдруг не услышала "пс" откуда-то позади. Даже Котученый повел ухом в сторону звука — значит, не почудилось. Девочка обернулась и увидела того самого мальчика, который привел ее домой, выглядывающего из-за забора. Он улыбнулся и ИНФП неловко вытерла молоко с губ. Продолжила сидеть на траве, пока он не поманил ее пальцем к себе. — Ты же бабочек любишь, да? — без "привет-как-дела" начинает он. ИНФП не торопится отвечать — уже может предвидеть, что он поднимет ее на смех за это, как остальные мальчики. — У меня дома тоже есть бабочки, — продолжает парниша. — Таких у тебя в саду точно нет. Хочешь посмотреть? В голове Посредница уже тысячу раз согласилась, но на деле все еще мнется. Первая и последняя вылазка за бабочкой ей нехорошо аукнулась. Не хотелось бы снова портить и так едва налаженные отношения с бабулей. — Мы ненадолго, — заметив ее нерешительность, заверяет мальчик. Бабушка не отпустит её точно, но, может быть, дедушка разрешит? ИНФП, так и не сказав ни слова, жестом просит подождать и отлучается к ЕСФЖ. Будит его, легко потряся за плечо, и спрашивает на ушко: "Можно мне бабочек посмотлеть?". Консул отвечает: "Конечно-конечно, егоза" и снова прикрывает глаза. Только Котученый смотрит на ИНФП с некоторым сомнением, но молчит, как обычно. Посредница идет к калитке на носочках, оборачивается на дом и высматривает бабушку. Та внутри, возится на кухне со своим божественным клубничным вареньем, и слишком занята, чтобы обращать внимание на то, что творится вокруг. Отлично. ИНФП тихонько выходит с территории дома и прикрывает калитку за собой. Там ее уже ждет знакомый мальчик. — Пойдем, — он протягивает свою руку и ИНФП вкладывает в нее свою ладонь. Такое внимание со стороны мальчика, еще и старшего, ей льстит. Еще больше Посредница смущается, когда мальчик отламывает от крапивы пару листов и кладет их в рот. Она абсолютно ошарашена и успевает влюбиться в него, такого заботливого и смелого. Он предлагает и ей попробовать, говорит, что это нестрашно и даже вкусно, но ИНФП напрочь отказывается от этой идеи — ей страшно представить, какими чешущимися ожогами может покрыться её рот и горло. И что на это скажет бабушка. До дома мальчика они добегают гораздо быстрее, чем от него в прошлый раз. При свете дня легче различить, что домишко стоит косо, сильно накренившись влево. Забор здесь тусклый и такой хлипкий, что Посредница невольно задумывается, как он выдержал ее тогда. Дети заходят внутрь и вытирают ноги об грязную тряпку. Пол такой пыльный, что мальчик разрешает ИНФП остаться в обуви. Этот дом разительно отличается от того, в котором живет Посредница — у неё уют и чистота, гармония во всем и порядок, а здесь даже не пахнет идиллией. Пахнет чем-то плохим. — Бабушка надралась и спит, — информирует мальчик шепотом, когда они проходят мимо одной из комнат. ИНФП не знает значения этого слова, "надралась", поэтому для себя его объясняет фактом, что старушка — та еще драчунья. Страшно. Они двигаются дальше, пока не подходят к чулану. Мальчик не щелкает выключателем — "свет не работает" — и достает из кармана фонарик. Заводит ИНФП внутрь, закрывает за ними дверь. Тут пахнет почти так же, как в чулане у бабушки, но пыли в воздухе гораздо больше. Когда мальчик кладет ей руки на плечи, ИНФП вздрагивает — в темноте все кажется неожиданнее и страшнее. Он ведет её вглубь этой маленькой комнатушки и об лицо девочки шлепаются чужие затхло пахнущие вещи. Они останавливаются только тогда, когда ИНФП вытянутыми руками наталкивается на стену, её завели в угол. По коже отчего-то бегут мурашки, но Посредница не может объяснить себе, в чем дело, да и стесняется спросить, где же обещанные бабочки. Мальчика рядом не видно, но слышно, как глубоко он дышит. Становится не по себе. Пока он не щелкает фонариком, направляя луч света девочке в лицо, как какой-то плохой коп в зарубежном детективе. Он поднимает фонарик вверх и Посредница на секунду замечает, как что-то пролетает над их головами. Потом еще и еще. — Смотри, — мальчик светит фонариком на большие шерстяные штаны. ИНФП замечает на них бабочку, но и правда такую, какую не видела раньше. Эта — небольшая и белая. Не такая красивая, как в саду у бабушки, но новенькая для Посредницы. Если бы эта бабочка могла быть грибом, то оказалось бы поганкой — в силу своей невзрачности и серости. ИНФП пытается тронуть ту пальцем, но бабочка резко взмывает в воздух и исчезает из поля зрения. Благо она не единственный экземпляр в этом чулане и ИНФП, уже самостоятельно направляя луч фонарика, может вдоволь изучить этот импровизированный дом бабочек. Мальчик говорит, что в его доме таких действительно много: они живут не только в чулане, но и в диване и даже в пакете с мукой. ИНФП просит его поделиться, и мальчик не отказывает — бежит за пустой грязной банкой и помогает наловить белых бабочек в неё. С полной банкой насекомых они тихо выходят из дома и бегут обратно к ИНФП. Мальчик снова отказывается провожать ее до калитки, предпочитая остаться в тени большого соседского дерева. На этот раз Посреднице хватает времени поблагодарить его за путешествие и по-человечески попрощаться. Когда она возвращается, дедушка все еще спит под вишней, а бабушка хлопочет на кухне. Внучка тихонько прокрадывается в дом, открывает скрипучую дверцу чулана и выпускает новых бабочек на волю. Мальчик объяснил, что этим бабочкам, как людям, комфортно жить в доме, и ИНФП более чем рада предоставить им комфортную жилплощадь. Бабушка, видимо, заподозрив, что внучка вернулась домой и попыталась прошмыгнуть мимо, окликает ИНФП пробовать варенье. Не столько нужен был дегустатор, сколько человек, умеющий нахваливать. Даже мелкой ИНФП в этом не было равных. Прошел месяц. Бабочкин покой Командирка нарушила спонтанно, однажды утром. Что-то по телевизору продиктовало достать шубу из чулана и проверить ту на сохранность. Стоит ли говорить о том, какой шум поднялся в доме, когда бабушка обнаружила сплошные проплешины в своей дорогой шубе и нашла целое пристанище вещевой моли в чулане? Она несколько раз и довольно громко заявляла, что в ее доме никогда не было моли. А когда она заметила под ногами банку, то сложила два и два. С зареванной и запуганной ИНФП Командирка начала играть в игру "что, где, когда?", но в форме строгого допроса. Дедушка пытался вмешаться — "ты посмотри, она сама белая уже, как моль!" — на что бабушка никак не реагировала. Давясь слезами, ИНФП рассказала все, что помнила: про страшный дом, про "надравшуюся" бабушку, про чулан без света и про мальчика. Бабушка переменилась в лице. Оно все еще оставалось страшным и напряженным, злым, но в глазах Командирки можно было разглядеть ту же эмоцию, с которой на нее смотрела собственная внучка. Страх. Как в отражении. — Выйди, — глухо командует бабушка Консулу. — Настало время тяжелой артиллерии? Я ИНФП не брошу! — все еще шутя, заступается дед. — Пожалуйста. — сквозь зубы цедит ЕНТЖ. Внучка и дед переглядываются — такое слово от бабушки услышать можно не часто. ИНФП взглядом умоляет остаться — сейчас явно случится что-то плохое, но дедушка покорно пятится назад и прикрывает за собой дверь в комнату девочки. Допрос принимает иную форму. Теперь бабушка запинается в словах и не может найти покоя рукам, прямо как сама ИНФП, прямо как маленькая девочка. Она еще раз уточняет информацию о мальчике — откуда он, как выглядит, где живет — и когда получает ответ делает рваный вдох. Впервые голос бабушки в обращении к ИНФП становится таким участливым и негромким, нервным. Она спрашивает, что было в чулане. Спрашивает несколько раз и ИНФП снова начинает плакать — уже миллион раз призналась, что не знала, что такое моль и пообещала больше в дом ее не приносить. Но бабушку будто бы интересует совсем не это. Командирка медленно и неуверенно задает вопрос, не трогал ли её мальчик. ИНФП говорит, что не помнит. Бабушка снова произносит это слово — "пожалуйста" — и просит покопаться в воспоминаниях, закрыть глаза и вообразить себе чулан еще раз. — Он тебя трогал? — Я-я-я... н-не помню. Бабушка тыльной стороной проводит по груди внучки и спрашивает, не трогал ли он ее здесь. Кладет руки на бедра и интересуется, не было ли прикосновений к этой области. У ИНФП ничего не выведать — она все еще боится бабушку, все еще тревожится из-за поеденной молью шубы, все еще не понимает, что от нее хотят. Она продолжает хныкать и извиняться. Бабушка только поджимает губы, отводит глаза и оставляет внучку в комнате. Вечером ИНФП слышно, как бабушка ссорится с дедушкой. "Как ты мог отпустить её?", "Не знаешь, к чьему ребенку она пошла?", "Что значит "ну и что"?! Ты не слышал, что о нем в деревне рассказывают?". Дедушка все пытался угомонить Командирку, пообещал ей, что купит ей новую шубу, чтобы она так не изводилась. От этих слов ЕНТЖ распалялась еще больше, говорила, что "дело не в чертовой шубе", но не могла ответить на вопрос, в чем тогда. На следующее утро шубы в чулане не оказалось. Со следующей зимы бабушка перешла на пуховики.