Пустыня зовёт

Песок блестит ярче золота, давая неестественную красоту округа. Песчаные горы гладко и невидимо рассыпаются. Солнце озаряет всё, нежелательно грея голову. Чувствую жар, который разъедает клетки кожи. Хочется пить, но терплю, ведь нам необходимо беречь воду. Лишь его присутствие даёт покой и временную иллюзию, которая испаряет меня из этого места. Прошло около шести часов, но чувство, будто солнце даже на дюйм не тронулось. Радует, что жара ощущается меньше: скорее всего, я начинаю привыкать; но как бы то ни было, жарко всё ещё до смерти. Пока я сижу на песке, ловя тень от крыла гиганта, Россия что-то делает с двигателем вот уже полчаса. От него только пару раз слышались ругательства — в остальном шорохи, скрипы инструментов. — Эй, Россия, как ты там? — выхожу из зоны тени, как тут же жалею. Солнце печёт, как ненормальное. Даже в самые жаркие Техасские дни, я ещё не чувствовал столь огромное давление тепла. — Fuck, как тут жарко. Ты как ещё жив? — подхожу к другому крылу, как тут же замираю на месте. Россия без верха, весь в капельках пота и испачканный в смазке. Отчётливо вижу крепкие мышцы, накаченный торс, который спрятан под майкой без рукавов. Жизнь не готовила меня к такому потоку сексуальности. Да и я представить не мог, что славянская внешность может быть настолько привлекательной. — Аме, ты что, перегорел на солнце? — Россия спрыгнул с крыла и с беспокойством посмотрел на меня. Почему он такой добрый? Если бы знал, какой у меня паршивый характер, уверен, что его отношение в корне изменилось бы. — Да не-ет, — отхожу от русского, при этом расставляя руки вперёд. — Я тут отвлёкся, — нелепо и громко смеюсь, что вызывает подозрительный взгляд оппонента. Блин, наверное, выгляжу отвратительно-странно. Русский недоверчиво смотрит на меня. Через минуту неловкой паузы, протягивает «ладно-о» и осторожно отходит, при этом оборачиваясь ко мне. Неужто я похож на животное? Хотя, за такой глупый вид меня и животное засмеёт. — Ам, Аме, можешь протянуть мне воду? — более спокойно, но с ноткой осторожности просит Россия. — Пить захотелось? — усмехаюсь, одновременно прыгаю внутрь кабины и из рюкзака достаю наполовину пустую бутылку 0,5. — Держи. — Спасибо, — оппонент берёт бутылку, естественно, поблагодарив меня. Россия отпивает совсем малую часть воды и быстро закрывает крышку. Бутылка остаётся у него без надежды на возвращение. После этих движений, наступает неприятная тишина. Оппонент отказывается говорить. Он всего лишь тяжёлым взглядом сверлит золотистый песок, в мыслях обдумывая что-то. — Как дела с двигателем? — не дожидаясь напарника, самолично толкаю разговор. — Плохи, — русский поднимает голову, одновременно раскрывая крылья. Они становятся поверху него, создавая эффект зонтика и прикрывают того от солнца. Второе крыло такими же движениями встаёт над моей головой, скрывая под тенёчком. — Ого, крутая идея. — Мх. — А что не так с двигателем? — Он перегрелся, когда мы летели через пустыню. Сейчас полностью вышел из строя — нужна замена двигателя или хотя бы любая другая модель, — последнее предложение тот буквально злостно прорычал. Русский раздражённо вертится и в итоге хватает свои белоснежные волосы прямо по корням, отягивает их. — Я должен был взять замену двигателя… — Эй, хватит мучить себя, — не знаю, что контролирует меня, но хочется поддержать того. Хотя я обычно только дрова в костёр кидаю. Если кто винит себя в чём-то, мне всегда кристально похуй. А сейчас так непривычно… — Откуда тебе знать, что мы застрянем в пустыне и нам понадобится запасной двигатель? — Я должен был учесть! — резко кричит Россия, что меня аж передёрнуло. — Ирония в том, что когда мы были в Сталинабаде и я чинил двигатель с солдатами, один из них спросил меня: «выдержит ли?». Я слепо проигнорировал важность вопроса и сказал ему: «конечно, ты не сомневайся в нашей технике», — оппонент глухо рычит и всё больше сжимает свои волосы. Меня беспокоит, что как бы он не вырвал их по корням. — Но ты же не мог предсказать ситуацию… — Я должен был предугадать! — резко перебивает и злостно прикрывает лицо руками. Слышу отбитое дыхание, тихие смутные слова. Оппонент говорит что-то невнятно и замысловато — Вот сейчас сижу и думаю: какой же был тупой мой план полёта. Заменить двигатель в Сталинабаде, пролететь через Саудовскую Аравию и сделать пересадку в Египте… — Стоп-стоп, причём тут Египет? У нас же в планах была одна пересадка, и то в Сталинабаде. Так ведь говорила Анадырь, — собеседник протягивает виноватое «да-а» и снова выпускает свои срывы. Только нанося физический урон самому себе. — Тётя Анадырь профессиональный лётчик A-класса. Не зря же она «Главнокомандующий воздушно-оборонительных составов Советского Союза». Именно поэтому Анадырь смогла, стоя на одном месте, в голове разработать весь план полёта. Не удивлюсь, если она знала, какой двигатель нужно было ставить, — Россия поднимает свои ноги и прижимает колени к груди. Пару минут его глаза разбито смотрят в даль бескорыстной пустыни, разъедая песчаные холмы. Его белоснежные глаза начинают искриться и поглощать солнечные лучи, противясь всяким бликам и искрам. Неожиданно, тот измученно вздыхает и лицом утыкается об собственные колени. — Дебил я, ещё и тебя с собой потащил. Собеседник замолкает, я же не знаю, что сказать. В плане поддержки у меня опыт ниже плинтуса. Во всех случаях мне всё равно на состояние других, даже если это мои друзья. Скажете, что я эгоист? Не буду противоречить, вы абсолютно правы. Я — полнейший эгоист, с высокой самооценкой и излишним самолюбием; и мне хорошо. Я живу (выживаю), развиваюсь, уничтожаю. Только таким личностям, как я, удастся выжить на мировой арене — остальные будут падшим скотом перед нами. Любовью, щедростью, милосердием не получится держать статус сверхдержавы и получить должное уважение. Пока утопал в своих мыслях о том, какая я личность, не успел усмотреть за Россией, как мою голову придавили. — Сука! — мой корпус свалился из-за резкого толчка, а шея застряла между крылом оппонента. Видимо, тот не совладал со своими эмоциями и его крылья олицетворяли внутренние чувства. Я же попал «под горячее крыло». Вес всего корпуса свалился на шею, а голова застряла, что мне теперь не двинуться. — Чёрт возьми, Америка! — слышу испуганный голос России и ощущаю, как голова интенсивно освобождается. Видимо, тот понял, что не стоит резко распахивать крыло, ведь я могу свалится и серьёзно удариться головой. — Мать твою, я не могу пошевелить головой, — обоими руками держу голову на высоте, но не могу контролировать шею. — Россия, я… я не могу двигать шеей… Паника охватывает всё тело, пока голова стоит в одном положении. Сердцебиение растёт, как и давление в теле. Дыхание становится резанным, а грудь нестандартно вздувается. — Боже, видимо, твоя шея неправильно повернулась, — Россия также, как и я, испуганно говорит, моментами заикаясь. Походу моё положение пугает его не меньше меня. — Сейчас будет немного больно — В смысле больно?! Что ты задумал?! — Я сейчас правильно расположу твою шею. Только не обещаю, что процедура безболезненная, — виновато смотрит на меня, дожидаясь взаимного согласия. — Хорошо, но сначала я должен успокоиться. — Давай, дыши глубоко и плавно. Мы никуда не торопимся — Я в курсе, — хмурю брови, недовольно оскалив лицо. Собеседник отводит взгляд и кусает нижнюю губы. — Ладно. Что ж, я готов, можешь начинать. — Хорошо. Тогда, насчёт три я резко поверну тебе голову. — Я знаю, что ты врешь, — хватаю руки русского, которые аккуратно держат меня за щёки. — Сейчас начнёшь отчёт и где-то в районе двух, в качестве неожиданности, резко повернёшь мне голову. Можешь не стараться, я знаю эти «приёмы», — фыркаю и занова выливаю свою агрессию на оппонента. — Хорошо. Резкий поворот. Кажется, что мир перевернулся. Больше не вижу лица России и его крепкие руки. Меня охватывает немой шок. Вся боль неожиданно бьёт током, но также молниеносно покидает тело. Болевые импульсы затухают, а нервы перестают чувствовать. — Что случилось? — Эффект неожиданности сработал, — снова лицо России, которое появилось надо мной, затмевая солнце. — У тебя сейчас болевой шок, а до этого был глухой крик. — Почему я не почувствовал ничего, когда ты свернул мне шею? — Потому что ты не успел подготовиться. Пока твой мозг располагал ситуацию, нервы уже передали импульсы, но ты просто не почувствовал их из-за занятости мозга. — Откуда ты всё это знаешь? — отходя от шока, мотаю головой и аккуратно поднимаю корпус. — На фронте бывало и похуже, — Россия мило улыбается мне, сверкая белоснежными зубами и маленькими клыками. — Спасибо. — Не надо благодарить. Это же из-за меня ты свернул шею, — улыбка одним движением испарятся с лица напарника, вежливо уступая место печали. — Тебе невероятно повезло. У меня очень мощные крылья, и если бы я чуток сильнее надавил на них или же ты не успел издать звука, то я бы сломал тебе шею. А дальше летальный исход. Только более мучительный и долгий. Мы же не просто люди. Оппонент отходит подальше и, как десять минут ранее, прижимает колени к груди, утыкаясь подбородком и виновато опустив голову. Глубоко вздыхаю и, встав с места, подхожу к русскому, с намерениями преподать этому нытику хороший урок мужества. — Ай, — глухо шипит Россия и протирает лоб, на которой появляется красный след, ярче, чем его флаг. — Ты чего? Мне и так плохо… — Да? Тебе плохо, а почему? Из-за того, что проебал расчёты и мы оказались посреди мёртвой пустыни? Или из-за того, что чуть не убил меня? — Я… — Ты вообще настоящий сын Союза? Или приёмный? — Россия шокированно раскрыл глаза, чуток приоткрыв рот. — В смысле, что ты имеешь ввиду? — Что я имею ввиду? А разве не очевидно: ты совсем не похож на своего так называмого «отца». СССР гордый, терпеливый, мужественный и с поднятой головой принимает удары судьбы. А ты ноешь из-за всякой фигни. — Аме… — Ну сдох двигатель, не смог рассчитать детали и переоценил отечественную технику, с кем не бывает, — встаю во весь рост, демонстративно раздвигаю руки и крылья. — Но я же чуть не убил тебя. — Убил? — его слова вызывают во мне истерический смех, который невозможно сдержать. — Милый, я пережил несколько колонизации. С камнями в руках воевал против Британской империи за независимость. Пережил первую мировую с минимумом потерь и выхожу целым даже сейчас, когда на дворе вторая мировая! Думаешь, твои птичьи крылышки меня убьют? — повторно заливаюсь смехом — только тот перерастает во что-то безобидное и детское. Стараюсь сдержать свой смех, ведь слышу, как Россия перехватывает его. Нет-нет, он должен испугаться меня, чтобы потом проявить уважение, а не смеяться со мной. Я же хотел внушить ему своё могущество, но почему-то всё вышло из-под контроля. — Зачем, ха-ха… Ты смеёшься? — задыхаясь от радости, держусь за живот и падаю на колени, пока желудок проклинает меня из-за убийственного эффекта мимолётной боли. — Не знаю… ха-ха, сам то… Зачем смеёшься? — Россия также, как и я, держится за живот и заливается невероятно милым смехом. Хочу ему ответить, но мне настолько тяжело говорить, что кроме хохота ничего больше не выходит. Оппонент также радостно «кричит», не в силах удержаться от заразительной эмоций. Ситуация выходит довольно глупой. Двое высокостатусных личностей держатся за животы в глуши пустыни, на крыле бомбардировщика, и безостановочно смеются, что их слышно во всём округе. Да, весьма уютно получилось…

* * *

— Успокоился? — с лёгкой усмешкой, будучи спокойным, спрашивает русский. Я же еле издаю тихое «ага» и просто замолкаю. Мы оба, уставшие и голодные, лежим на жёстком песке, наблюдая за ночным небом. Да-да, я тоже удивлён, что сейчас стемнело. Мы оба смеялись очень долго. Делали передышки, но из-за всяких мелочей заново хохотали, теперь уже без надежды успокоиться в ближайшее время. Так и незаметно стемнело. Ещё и вода потрачена попросту. Только день прошёл, а мы уже опустошили целую бутылку. — Или мне кажется или стало как-то холодно? — дрожь пробегается по телу и меня невольно трясёт. Крылья уже по рефлексу распахнулись и обвили меня, обмотав, как кокон. — Не кажется, — смотрю на Россию, который встаёт с места, попутно надевая свою куртку. — Песок не может держать в себе тепло. Сейчас солнце ушло, а земля быстро охлаждается. Поэтому так холодно. — Тогда пошли внутрь бомбардировщика, пока не стало ещё хуже! — вскакиваю с места и быстро бегу к маленькому «убежищу»

* * *

— Очуметь, почему эта консерва настолько вкусная? — сладко мычу, поедая свою порцию аппетитной еды. На плечах мягко улеглись собственные крылья, создавая эффект пледа. Рядом со мной сидит Рос, который задумчиво и, казалось, нежелательно ест свою порцию. — Чего такой тихий? — А? — вздрагивает оппонент, как только я касаюсь его руки. — Да так. В мысли погрузился. — Эх, снова думаешь про двигатель, — больше утверждаю обыденное, нежели задаю вопрос. — Никак не могу смириться со своим идиотизмом. Как можно было совершить такую тупую ошибку, как эта? — Была бы моя мама, она бы своими крыльями отшлёпала тебя, за то, что недооцениваешь и унижаешь себя , — беру ещё один кусок мясо и закидываю в рот. — Твоя мама? Испанская Империя что-ли? — Фто? — с полным ртом в состоянии недопонимания смотрю на Россию. Сначала проглатываю то, что во рту и начинаю говорить: — Кто бы ни была эта Испанская Империя, она не моя мама. Моя мама: самая прекрасная, величественная и добрейшая души женщина всех времён — Амери. — Стоп-стоп. О чём ты говоришь? Твоя мама — это Испанская Империя. Всё доказано исторически. До пятнадцатого века, о существовании твоих земель никто не знал. После открытия, первыми завоевателями была армия Испанской Империи. После вторглись войска Британской Империи, в результате чего, когда две империи вторглись на одну землю, появился ребёнок. И им являешься — Ты… — Вот оно как… — внимательно, не перебивая, выслушал собеседника, за это время успел полностью съесть консерву и хорошо так ахуеть от всего. — Давай я раскрою тебе секрет, — минута молчания в сопровождении любопытного взгляда оппонента. — Всё, что произошло до моей борьбы за независимость, — я не знаю. Все говорят, что некто правил на моих землях, кто-то грабил, но мне это не важно, — чётко выражаю свой спектр и разом смотрю на Россию. Он в ожидании, внимательно слушает, говорить пока не собирается. — Я не знаю, кто моя настоящая мать. Никогда не видел и ничего не получил от этой женщины. Так с хера ли помнить её? Наступает морской покой. Мы оба молчим, а здешняя местность разнообразием звуков похвастаться не может. — Я просто хочу сказать, что не обязан знать то, что случилось до меня. Да и вообще, мне всё это не интересно в целом. — А можно вопрос? — Валяй, — пожимаю плечами и складываю ноги в позе лотоса. — А кто такая это Амери? Почему ты считаешь её матерью? — Хах, во первых, позволь уточню: это не один, а целых два вопроса. Во вторых: извини, но я не могу говорить тебе о этом, — Рос смотрит на меня каким-то огорченным взглядом. Поджимает губы и отварачивается к «окну». — Ты обиделся? — Нет. Я всё понимаю. Ты и мой отец — потенциальные враги и несёте между собой большую конкуренцию. Я же — его сын и правоприемник. А это значит, что… — Подожди, Рос, — перебиваю его, чтобы тот прекратил нести всю эту чушь. — В первом плане: ты прав. Мы с твоим отцом не сказать, что страстные друзья и да, между нами идёт большая конкуренция. Но это совсем не касается тебя. Ты и СССР — это целиком разные личности. Твой отец строгий, серьёзный и даже жёсткий в плане дисциплине. Ты — внимательный, чуткий, неравнодушный и мягкий. Принимаешь большую часть проблем на себя, стараешься не быть навязчивым и строишь отношения на доверии. Я сам свидетельствую об этом… — Так, остановись, — русский раздвинул руки, как барьер, затыкая меня немым движением. — Если ты такого хорошего мнения обо мне, так почему не доверяешь? — Доверие питается временем, — спокойно отвечаю, ведь я уверен в своих словах. — Мы с тобой мало знакомы, и согласись, что говорить с практически незнакомым человеком, как-то настораживает. — Ха-ха, точно, — снова милая улыбка, белоснежные зубы, будто из кварца, и небольшие клыки. — Извини, если надавил. — Так ты обиделся на меня? — Уже нет. Да и обижаться друг на друга не выгодно, исходя из ситуации. — Это верно, — руками берусь за свои ступни и создаю себе иллюзию «качель». — Кстати, хочешь прикол? — Ну и какой? — Ты единственный живой из тех, кто услышал имя моей матери, Амери, — хитро улыбаюсь и ловлю русского в переменчивом положении. — В смысле «единственный живой»? — Ну, просто тех, кто узнали об имени моей матери, можно посчитать на пальцах, но они все покоятся в земле… — А кто именно? Ты их помнишь? — Конечно помню. Сам же их убил, ну, почти всех, — Рос замирает в лёгком шоке но старается слушать дальше. Хах, мне нравится его реакция. — Так, в число входили: отцы основатели, но они, как узнали, так и молча унесли мой секрет с собой в могилу. Следующая была одна славянская сучка, которую я сам убил. И ещё два парня. Один загорелый, второй темнокожий. Они были местными аферистами, так что их я тоже убил. — Ахуеть, так это значит, что ты и меня убьёшь? — растерянно, с истерической улыбкой спросил русский — Не парься, тебя я не трону. Обещаю, — невинно и искренне улыбаюсь ему, давая понять, что я безобидный. — Ну, теперь я спокоен, — звонко смеётся, что у меня аж румянец подоспел. Настолько это было очаровательно. — Ладно, спокойной ночи, Аме. — И тебе тоже… Спокойной ночи… Мам…