Касание

Каз.

      О Ноэле де Бёрли Каз услышал случайно, да и то краем уха, когда один из посетителей «Клуба Воронов» начал жаловаться, что из-за коррупционеров, работающих в Хеллгейте, одного из преступников выпустили под немаленький залог в размере пятисот тысяч крюге. Он тогда не придал этому значения, но какая-то часть его подсказывала, что в один день дорога приведёт де Бёрли к нему. Интуиция ещё никогда не лгала Казу Бреккеру: через два дня только выпустившийся преступник появился в на пороге его игорного дома и предложил нехилую сумму денег в обмен на весь его бизнес вместе с Пятой гаванью, но, к собственному несчастью, ушёл ни с чем, и только его строгие глаза на прощание ядовито заблестели пугающей жгучей прозеленью. — А Ван Эк ещё в Хеллгейте говорил, что вы, господин Бреккер, упёрты, как старый осёл, но уж не думал, что настолько. На сие оскорбление изрядно подуставший Каз только глумливо помахал ему свободной от трости рукой и кинул уже выходящему Ноэлю небрежное «ауфидерзейн». Демонстрировать, будто его смутил тот факт, что де Бёрли и Ван Эк знакомы и общались в тюрьме, он не решился. К концу недели, когда ему казалось, что они больше не столкнутся, Пим принёс ему нечто твёрдое, угловатое и наверняка острое, но запечатанное в цветастую подарочную упаковку. Каз обратил внимание на прилагающуюся к коробке записку с высокопарным «с любовью от Н.Д.Б». Убедившись, что то не бомба, — было бы обидно такому человеку, как он, погибнуть так жалко, из-за взрыва — он тихо чертыхнулся на упрямство де Бёрли и представил, как к концу дня, завершив все дела, феерично швырнёт этот подарок ему в лицу. Но то, что он увидел, повергло его в безмолвный ужас и заставило возжелать, чтобы на его руках оказалась кровь человека, который сотворил это. Дрожавшими пальцами, словно это разлагающаяся от хвори человеческая плоть, а не обыкновенный кусок дерева, Каз обхватил то, что можно было назвать, пожалуй, самым жестоким подарком, который ему только приходилось получать. То, что лежало перед ним, выглядело как самая обычная древесина. Он не придал бы этому никакого значения и прозвал дарителя идиотом… не будь на ней витиеватыми буквами написано «Призрак». Ответное нападение произошло раньше, чем через полдня: Джеспер, Ротти и Пим разбирались только с частью Псов, охранявших первый этаж бандитских апартаментов, потому что Каз чётко указал каждому из них, что де Бёрли он оставит на себя. Даже если он сбежит, даже если ему понадобятся месяцы и годы, чтобы найти его и отомстить — ну и пусть. На это Казу всё равно. Он был уверен, что человек, забравший жизнь Инеж, должен умереть именно от его рук и ничьих больше, и поклялся себе, что если хоть кто-то из Отбросов ослушается его приказа, то он без задней мысли наставит дуло пистолета на этого наглеца. Убивал Каз по-истине безжалостно, не ограничиваясь выстрелом в чрево или вырванным глазом. Поначалу он думал о том, чтобы перед грядущей вендеттой вколоть обезоруженному де Бёрли транквилизатор, который ограничил бы его сознание и не позволил ни сбежать, ни уползти из последних сил, только наблюдать за этим мытарством, но Каз быстро отмёл эту мысль. Он не Инеж, которая под благословением милосердия всегда делала всё, лишь бы враг не страдал в геенне огненной долгими часами. Он хотел воочию видеть, как де Бёрли задыхался, крича от боли, как отбивался от него, как его глаза закатывались одновременно с предсмертным выдохом, когда лезвие ножа безжалостно перерезало артерии, а кровь фонтанировала багровым потоком из вспоротого горла. Оставшиеся Медные Псы отреагировали немедля и поспешили ответить за убийство своего предводителя, но слегка утихомирились, когда после нескольких нападений их количество наглядно сократилось. И тогда они подумали, что выиграть обманом будет намного легче. Переговоры в старом общежитии стремглав перетекли в ожесточенную бойню. Даже не имея при себе кинжалов с револьверами и передвигаясь на ноге, которая так некстати откликалась на шаги болезненной пульсацией, Каз уложил нескольких из них. Возможно, то жажда крови или обычное желание прикончить каждую из Псин, но какое-то чутьё повело его на самый верхний этаж, туда, где один из банды де Бёрли склонился над чьим-то телом (в аффекте он не мог понять, кто это был, но уверял себя, что это один из Отбросов). Уже после того, как наконечник трости впился в спину Пса и вышел через вспоротую грудь, Каз был готов благодарить весь мир за то, что неведомая сила привела его именно в это место, потому что в обшарпанной комнатушке, едва дыша, лежала она. — Инеж! — вырвалось из его уст само собой, когда неверие в происходящее, в то, что это не вызванная горем издевательская галлюцинация, истлело. Каз упал перед ней на колени и, убедившись, что это не распластавшийся на полу труп, что единственная дилемма — лишь сбитое дыхание, а сердцебиение отбивало привычную чекань, подхватил её на руки подобно вороньему пёрышку и поспешил покинуть комнату, в которой уже стоял смрад истекающего кровью мертвеца. Уже в лифте Каз поклялся себе, что подумает ещё множество раз, прежде чем решит рисковать жизнью Инеж.

* * *

Каз застал её в своём кабинете, безучастно взирающей на мешкотно синеющее зарево ночных небес. Проведя короткий допрос и собрав историю с де Бёрли воедино, он отпустил Инеж к Отбросам, чтобы она встретила тех, кто когда-то практически стал для неё второй семьёй. Чтобы смогла сказать всем и каждому в Клёпке, что она, покорительница морских волн и боец против нечестивцев, торгующих чужими телами, цела и невредима, а вовсе не пошла на дно вместе со своим кораблём. Отчего-то Каз был уверен, что после этого она вернётся к нему сразу, возможно, ощутив хотя бы толику тоски за те месяцы, что они были порознь. Вместо этого он встретил её в индиговую ночь в застланной мглой мансарде. В комнате и впрямь темно, будто чернота бесконечных ночей ворвалась к нему, но стоило Казу смежить глаза и напрячь зрение, как он разглядел очерчённую чахлым лунным светом фигуру на диване. Всё ещё будучи незамеченным, он внимательно, точно разглядывая редкий рубин, глядел на Инеж с порога. Чуть погодя, когда просто наблюдать казалось слишком утомительным, он двинулся хромой поступью в её сторону. Глухой стук трости о деревянный пол мигом притянул внимание Инеж к нему, но они поприветствовали друг друга лишь молчанием, прерываемым приглушенным расстоянием гомоном, что издавала людская толчея за стенами Клёпки. — Надолго ты? — хрипло поинтересовался Каз, когда молчание затянулось на непростительно-долгие минуты. — Я думала уплыть сразу, как отомщу Псам за нападение, — взгляд Инеж, отчего-то растроганный, вновь припал к окну, — но сейчас, снова находясь рядом с Отбросами, я понимаю, насколько скучала по всему этому. По всем. Поэтому, — она прервалась на короткий смешок, — я здесь, пока не надоем. Казу требовались нечеловеческие усилия, чтобы сдержать срывающийся с уст волнительный глубокий выдох. «Навсегда», — оглушающе вопило сознание и отчаянно желал произнести он сам, чтобы снести им же воздвигнутые стены. Вместо этого его ответом послужил дёрганый кивок: не слишком сентиментально и не слишком чопорно. Но Каз знал, что это «навсегда» останется его пустым упованием. В окутанной неловкостью комнате осели грузом проложенное на огромные километры море и долгие, лишённые вестей семь месяцев, один из которых он провёл в гнетущих мыслях, что её дух отправился к святым. Одновременно с тем, как на языке крутилось бесчисленное количество вопросов, Казу нечего сказать, словно проведённое порознь время стало демиургом незримой пропасти. — Как поживают твои родители? Инеж вновь обернулась к нему, и их взгляды (его — озадаченный, и её — блестевший подобно звёздной ночи) встретились. — Хорошо, — поначалу раздумывая над ответом, вскоре малость уклончиво ответила она, и тут же бегло мазнула взором по залитому тьмой углу комнаты, — но… два года… Это и впрямь тяжело наверстать. Два года. Целых два года. Для Каза Бреккера миновавшие семь месяцев деформировались в «никогда», в навязчивую мысль, что Инеж, снова сойдясь с роднёй и покоряя волны вдали от него, вскоре решила, что серая и жадная до денег Керчия вместе с оставшимися в ней преступниками — и высокомерным мальчишкой, который так кощунственно пренебрегал её сердцем и жизнью — ей больше ни к чему. За два года он бы опустил руки и попытался жить дальше. — Ты понравился им, Каз, — его раздумья прервал преисполненный душевного подъёма голос Инеж, и он оглянулся, дабы увидеть воспламенившуюся в её угольных радужках искру. — Папа уже считает тебя своим сыном. — Никогда не рассматривал тебя как младшую сестру, — на выдохе заключил Каз, решившись сесть рядом с сулийкой. — И мама ждёт, что ты когда-нибудь погостишь в Равке. Я, конечно, сказала, что ты очень занятой, поэтому вся её надежда на то, что я смогу убедить тебя найти время, — взгляд Инеж внезапно смягчился, да так, что Каз замер, боясь потревожить это мгновение выдохом, потому что так она никогда ещё на него не смотрела. — Она не знает, как тебя отблагодарить, Каз. Напряжённые плечи пали, а сжавшиеся в домик пальцы неспешно расслабились. Ему хотелось украсть несколько минут их разговора и насладиться тем, сколь мягко его имя только что прозвучало из её уст, но этому не позволяло случиться одно слово, которое сеяло в него вселенскую горечь. Поблагодарить. Даже не получив ответа заранее, Каз уверен: Инеж рассказала родителям лишь самую малость о своей жизни в Кеттердаме. О своём пребывании в Бочке. О нём. В попытках возродить во всё ещё искавшей свет девочке монстра он положил в не познавшие чужой крови руки её первый кинжал. За ним второй и третий, и так до тех пор, пока каждый из них не ворвался в чьё-то ещё живое и дышавшее тело. Он рисковал её жизнью, в то время как только благодаря природной ловкости Инеж удавалось выживать в бесконечной череде ранений и травм. Он пренебрёг ею, оскорбляюще пренебрёг, когда она, мертвецки бледная из-за кровоточившей раны, так искренне и почти по-детски, точно не веря в случившееся до конца и говоря в обжигающем сознание бреду, прошептала Казу, что он пришёл за ней. В тот миг он не нашёл ничего умнее, кроме того, чтобы обозвать её своей инвестицией, которую лишь требовалось защищать из-за когда-то отданных за её свободу денег. Приравнять её существование к мешку крюге. Выставить её жизнь чем-то никчёмным, чтобы после этого, когда она лежала в коме несколько непосильно долгих дней, не задуматься провести и минуты рядом с её койкой. Глупо благодарить человека, обрёкшего их дочь на такую участь. Быть может, знай её отец и мать всё это, то они бы не стали и думать о том, чтобы он навестил их в Равке. Они бы проклинали имя Каза Бреккера и заперли Инеж на тысячу замков, — которые он всё равно бы вскрыл, чтобы пробить себе путь к ней — лишь бы она больше не совалась в треклятый Кеттердам и не имела ничего общего с кем-то вроде него. — Насколько ты продвинулся в борьбе со своим страхом, Каз? Изумлённо вздёрнув брови, он хмыкнул: — Неужто я похож на человека, который продвинулся в этом? — на старый манер, по-бреккеровски безразличный и размеренный, ответил он вопросом на вопрос. — Ты без перчаток. Он выждал секунду, прежде чем с необъяснимой опаской опустить глаза. Там, на светлом диванном переплёте, лежала его не покрытая перчаткой ладонь. Абсолютно голая и бледная от недостатка солнца кожа, то, что он старательно прятал от чужих взглядов и касаний. На периферии зрения слабо дёрнулась рука Инеж. Тут же, медленно так, будто страшась спугнуть притаившегося в нём дикого зверя, эта рука прошлась по поверхности дивана навстречу его ладони. От понимания ситуации и того, что Инеж хотела от него, Каза незримо передёрнуло, а некогда спокойное дыхание сбилось в хаотичный бит ещё до того, как они могли бы коснуться друг друга. Они проделали это один раз, за пару часов до мгновения, когда дарованный им корабль уплыл в объятую пёстрым рассветом даль, а он стоял на Двадцать Втором причале и глядел в её сторону до тех пор, пока покачивающиеся на ветру паруса из мизерной точки не превратились в абсолютное ничего на фоне блекло-лазурного поднебесья. Тогда Каз был готов. Тогда выстроенная против него система дала сбой, боролась с ним, как со своим зловещим врагом. Сейчас, когда семь месяцев оседали в сознании призрачной тенью, это казалось чем-то непосильным. Его ладонь сжалась, когда Инеж было достаточно вытянуть мизинец, чтобы коснуться его. На тыльной стороне набухли синими червями полосы вен, и сам Каз, в предчувствии столь искреннего отвращения к собственной омерзительной природе, отстранился в ту минуту, когда Инеж собиралась взять его за руку. — Нет, — в предвестии грядущего приступа паники сухой язык едва ворочался во рту. Одним изящным движением Каз встал на ноги. Как смехотворен тот факт, что сам Грязные Руки, ускользающий живым из-под любого клинка и взламывающий даже самые сложные замки Керчии, человек, в силы которого входило подчинить себе саму жадность, не смог совладать с самим собой. С собственным многоликим демоном, что восседал над ним несуществующей тенью и годами не позволял чувствовать от прикосновений хоть что-то помимо дрожи да подкатывающего к горлу тошнотворного приступа. Когда бесновавшая в нём тревога усмирилась, склонив перед ним голову покорным диким зверем, Каз словно ощутил, как разрасталась тоска в душе Инеж. Она хотела этого касания. Хотела того, чего он дать ей не в силах. Ему хотелось этого не меньше, до скрежета в подрагивающих пальцах, страшного и паразитирующего. Не меньше, чем ей… но знание того, что произойдёт после, дробило это желание в кровавые осколки, обращало в белое крошево, пустоту, помноженную на ничто. Находиться в самодельном коконе — прочном, чтобы ни один человек его не проломил — виделось до эгоистичного лучшим решением. — Я не буду лгать, что пытался, пока тебя не было, потому что это будет ложью, а ты любитель любой правды, даже самой горькой, — бесстрастные глаза Каза, почти сливающиеся с чернильной теменью комнаты, пали на небольшой шкаф рядом с рабочим столом, — но я проводил медикаментозную терапию, о которой пишут в книгах. В ящике несколько видов транквилизаторов. Можешь проверить, если хочешь. Услышав за собой трель тихого вздоха, Каз, будто вторя за ней, и сам тяжело вздохнул. Гробовая тишина вместе с властвовавшей в Кеттердаме холодной ночью делала ситуацию в разы острее. Каз не слышал звука шагов, но невероятным образом чувствовал, что Инеж шла к нему. Лишь когда она остановилась за ним, сдерживая наиболее безопасную — в их случае — дистанцию, он осторожно оглянулся через плечо. И изумился: Инеж смотрела на него так, точно понимала его страхи и мечты. Будто знала, каково это, когда чьи-то касания мигом навевали воспоминания о загребущих и изуродованных болезнью руках, утягивающих в непроглядную глубь холодных морей. — Ты очень умный человек, Каз, — внезапно призналась Инеж, чем заставила его удивиться ещё больше: он ожидал чего угодно, но только не этого. — Ты придумывал планы по спасению тогда, когда казалось, что спастись уже не получится. Ты взламывал самые сложные замки. Но сейчас тебе надо помочь самому себе. Благодаря павшему на лицо Каза лунному свечению она увидела, как во взгляде его блеснула редкая неуверенность. — Инеж, послушай, когда ты ушла… мне казалось, — он попытался отдёрнуть себя, дабы не произнести вместо этого душившее «я обещал», — что я буду готов к этому. В любой момент. Что я смогу перебороть это. Сейчас, когда ты попыталась сама сделать шаг вперёд, я понял, что слишком много пустых надежд давал себе. — Ты боишься, Каз? Его челюсти сомкнулись в напряжённом состоянии от такого невинного вопроса. Каз ненавидел признавать собственные страхи перед кем-то другим, но для него гаптофобия была чем-то больше, чем простым страхом. Уродующей чертой, болезнью, превращающей его в самый неподходящий момент в жалкое и задыхающееся нечто. Клеймо, самое огромное и мерзкое из всех, которые только существовали. Но, несмотря на это, он дёргано кивнул Инеж. — Немного, — только и вымолвил Каз, хоть и понимал, какой ложью это было: он боялся до льдистых тисков, сжимающих лёгкие всякий раз, стоило ему представить, как он снова и снова будет трепыхаться в болезненной дрожи от любого касания. Он не хотел чувствовать подобного, касаясь Инеж. — Мне было совсем немного, когда родители учили меня акробатике. Сначала я очень боялась залезть на канат. Папа сказал тогда, что то, чего человек боится, и есть то, что стоит побеждать, — немного погодя рассказала Инеж. — Страхи не одолеть мыслями, Каз, но… — она прервалась, точно пытаясь обдумать сказанное, — если всё-таки пойти против них, можно обрести свободу. Ты ведь хочешь этого? — Да, — снова кивнул Каз, чувствуя, как сбивалось дыхание. — Я хочу наконец-то стать свободным. «Я хочу коснуться тебя». — Я хочу помочь тебе, — Инеж одарила его мягкой улыбкой. — Мне надо было сразу сказать это, а не просто просить тебя снять броню. Она медленно устремила взор в окно, на приветливо подмигивающие с неба белоснежные огоньки да скрывающийся за васильковыми облаками диск луны. Каз моментально уловил искру в её переливающихся лунным серебром угольно-чёрных глазах, будто где-то там, в беспросветно-тёмной радужке, скопились в единую живую структуру сорванные с небес самим Гезеном звёзды. Он наблюдал за Инеж и раньше, когда на её упоминания о том, что она уйдёт сразу, как выплатит долг Хаскелю, он безразлично пожимал плечами. Он всегда стоял вдали от неё и делал это так, что она того и не замечала, но это было впервые, когда Каз разглядывал её так близко. Наконец-то её взгляд в очередной раз обратился к нему. — В моей комнате уже живёт твой новый паук? — произнесла Инеж так, как будто забыла спросить нечто важное. — Нет, я решил, что мне не нужен новый паук. — Как мило. — И решил я так явно не для того, чтобы ты назвала это «милым». Инеж в ответ только вкрадчиво усмехнулась, и Каз про себя отметил, что ещё семь месяцев назад на такое она непременно проводила бы его полным укора взором. — Тогда я пойду в свою ещё никем не занятую комнату, — полным энтузиазма голосом заключила Инеж. — Спокойной ночи, Каз. Он не ответил ей тем же, только молчаливо взирал на то, как грациозная фигура Инеж медленным и неслышным шагом двигалась к двери. Взирал на её руку, которая когда-то ласково припала к его щеке, которую он и сам давным-давно держал в своей дрожащей ладони, как будто в ином случае он рассыпется на куски. Ранее даже мысль о том, как Инеж касалась его, как ненавистное «кожа к коже» ядовитой коброй заползало в его внезапно наскучившую юдоль, вызывала трепещавший первородный ужас и отголосок бесшумно шедшей к нему панической атаки. Теперь же, когда Каз почти миновал начальную стадию, он всё больше и больше ловил себя на чуждой ему жажде дотронуться до её открытых плеч, провести пальцами по очерченной на тонкой коже стезе ключиц, припасть губами к бьющемуся у горла пульсу, к той заветной жилке, в которой билась её жизнь. Каз поздно заметил, что от раздумий стало тяжело дышать. То, чего человек боится, и есть то, что стоит побеждать. Тело ответило ему лёгкой дрожью. Едва ощутимо, как дуновение студёного ветра. Страхи не одолеть мыслями. Ты обретёшь свободу, если пойдёшь против них. Каз не знал, что то за неведомая сила, что понесла его вперёд, к ней, но за пару мгновений до того, как Инеж успела бы открыть дверь и оставить его в одиночестве кабинета, он беглой поступью понёсся к ней и, судорожно обхватив её тонкую талию, прижал к себе. Своим неожиданным действием он застал её врасплох: этому свидетельствовал вырванный из уст Инеж приглушённый, насилу испуганный вопль, рассёкший молчаливую идиллию помещения. — Каз? — сипло выдавила она. Он догадывался, что виной этому не его внезапный поступок. Его трясло. Трясло страшно, и ему казалось, что ещё немного, и он резче ожидаемого отстранится от неё с криком животного испуга, забьётся в углу комнаты и будет просить, умолять уйти прочь от него. Но Каз скручивающе, наперекор раскатистому лепету пробудившихся ото сна страхов, прижал её к себе с новой силой и будто бы нарочно не обращал внимания на то, что Инеж старалась от него отстраниться. Дыхание, неравномерное и сбившееся, откликалось пронзающей клинком болью глубоко в груди, а разум с неимоверной скоростью превращался в самое чистое и лишённое любой мысли место. Он не мог понять, что происходило, пока в один миг ноги не показались ему ватными и с трудом удерживающими своего хозяина, а глаза не закрылись сами собой. В следующую секунду Каз Бреккер, человек, от имени которого сотрясался весь Кеттердам, потерял сознание.