Касание

       Каз спал.       А, может, и не спал.       Может, ходил во сне и что-то лихорадочно бормотал в дурманящем бреду или летаргии.       Тяжело вычислить, когда избитый дух неощутимо лавировал в обрамлённой чернотой пустоши, в запыленном углу разума. Под ним — громоздкая брешь сокрушённого мироздания, исполинское ничего. Точно конец света, разлом в мировом континууме, вышвырнувший его за пределы человеческой реалии. Не чувствовалось ничего: ни вольно раскинувшихся в невесомости рук, ни собственного сердцебиения. — Каз? Каз. Ка-а-а-аз. Поначалу Каз строптиво отмахивался от этого голоса. Мотал головой, жмурил глаза с такой силой, что во мраке том проглядывались пестрящие фейерверком пятна, и повторял про себя надокучливой мантрой: «я не хочу просыпаться». А потом, внезапно так, — то ли от бессилия, то ли от обычного присущего человеку любопытства — Каз принялся тянуться к нему. Тянуться жадно, словно соревнуясь с кем-то и пытаясь достичь до того голоса раньше воображаемого соперника. — Очнись, Каз. Глаза распахнулись. Медленно, пытаясь привыкнуть к тому, что в поле зрения рябило что-то кроме чёрного, в расплывающейся фантасмагорией ахроматике он разглядел очертания наклонившейся к нему сулийки. — Слава святым, — шумно выдохнула она. Слабый отголосок оторопи в глазах Инеж, вовсе не наигранный, сменился облегчением одновременно с тем, как отходивший от обморока Каз неслышно схватил приоткрытым ртом спёртый воздух. Миг, и во взгляде её прошмыгнула взрослая безмятежность. — Ты пытаешься получить слишком много — или даже всё сразу — за раз. Свобода — не мешок крюге. Дай себе время. — Дать себе время, — приняв сидячее положение, Каз, тяжело вздохнув, окинул взглядом свои колени. — Сколько же времени мне может понадобиться, Инеж? Сколько времени мы потеряем? Месяц? Год? Или больше? Как глупо не знать, как долго будет ломаться броня, которую ты сам сковал. — Неважно, сколько времени понадобится. Я буду ждать тебя. Она и без того ждала слишком долго. Каз не хотел, чтобы она ждала ещё дольше. Впрочем, в этой жизни помимо нетерпения к касаниям он много чего не хотел, начиная с того, чтобы потерять сознание просто потому, что напускная отвага позволила ему броситься в омут с головой и обнять Инеж, и заканчивая тем, чтобы она видела его, бессознательно валяющимся на полу. Во второй раз. — Как видишь, жадность не всегда склоняется передо мной. За прошедшие месяцы она стала сильнее и теперь противостоит мне, — омраченно подытожил Каз. — Пробуй другой метод. Медленно, пока не привыкнешь. Шаг за шагом. — Кирпичик за кирпичиком? — Да, Каз. Кирпичик за кирпичиком. Выпрямившись и нависнув над ним высокой тенью, Инеж, бесшумно развернувшись, во второй раз прошествовал к двери, пока оставшийся позади Каз яростно противостоял тому, чтобы попросить её остаться с ним. Это желание, принимавшее очертания жажды, необходимости, длилось до тех пор, пока он не остался один среди голых стен. Ещё ни разу комната не казалась ему такой сиротливой и пустой. Каз плохо спал. Может, то привычка, оставшаяся от старых нагруженных работой ночей, или же губительное воздействие определённых транквилизаторов так давало знать о себе, но большую часть ночи он проводил в незрячем созерцании потолка да прорезей на слегка щербатых стенах. Каз не отказался бы от того, чтобы Инеж была сейчас с ним, пусть и знал, что ей, в отличие от него, после полученного удара сон был как никогда необходим. В раздумьях об этом он поздно заметил, как просидел на том месте донельзя долго, но даже когда часы пробили полночь, он всё равно продолжал безразлично глядеть в закрытые половицы. Этой ночью единственными его спутниками были звёзды, а звёзды, как правило, немые.

Инеж

Каз пропадал часто. На переговорах, на драках, на детальном изучении доставленной из тайной разведки информации или же в обыкновенном поиске идей, как продвинуть свой бизнес ещё дальше — во всех случаях он мог без предупреждений исчезнуть на полдня, но за два года, что ей довелось провести в Бочке, Инеж привыкла к тому, что она всегда и безоговорочно шествовала рядом подобно вечно петлявшей за ним преданной тени. Это и стало поводом озадачиться, когда в сплетении золотистых лучей возвысившегося солнца мансарда Каза пустовала без своего хозяина. Поначалу, успокаивая себя тем, что время её службы в Клёпке истекло ещё семь месяцев назад и Грязные Руки больше не видел необходимости в помощи своего старого паука, Инеж всячески занимала себя всем, что только приходило в голову: она общалась с Отбросами, бесцельно бродила по поглощённому в суету Кеттердаму, а когда и то надоело, вскарабкалась на подоконник и принялась кормить сухими хлебными крошками изголодавшихся воронов. В голове стрелой разнёсся осуждающий голос Каза («Из-за птиц, что не ответят тебе на твою доброту, мой подоконник терпит адский беспорядок, Призрак»). Хриплый, отдающий стужей грядущего промозглого ноября, но отчего-то в душе от него потеплело так, будто где-то за рёбрами у неё бушевал знойный август. На неровную гладь черепиц пала новая россыпь хлебной корки, на которую стремглав пустилась стая воронов, вскоре превратившаяся в слившееся в единый организм иссиня-чёрное марево. «У воронов нет манер, Призрак». — Как и у тебя, Бреккер, — вполголоса прошептала сама себе Инеж, неотрывно глядя на сцепившихся в битве птиц. «Они запомнят тебя, Призрак. Вороны как люди. Они всегда возвращаются, зная, что их ждут не с пустыми руками». Почему-то вспомнив это, Инеж впервые почувствовала себя вороном: она ведь тоже вернулась, кроме возмездия лелея надежду, что Каз ждал её, ждал, неся в руках шмат павшей с него брони, частичку себя — того, что она так хотела от него. «С этим вороном осторожнее, Призрак. Он наверняка опасный парень. Джеспер в шутку прозвал его в мою честь, хотя он даже не уверен в том, что это не самка». Ладонь сжалась сама собой, точно нависший над ней бес руководил ситуацией, и куски хлеба превратились в светлое хрустящее крошево: раньше Каз очень редко называл её по имени. Порой Инеж думала, что Грязные Руки просто страдал проблемами с памятью и потому обращался к ней только по прозвищу. «Мы такие же, как эти вороны, олицетворяемся у многих со смертью, разве что предпочитаем мешок крюге вместо веток и камней, Призрак». «Мне всегда нравились вороны за их память. Они никогда не забывают тех, кто причинил им боль. Я такой же, Призрак». Инеж неосознанно швырнула новую горсть угощения прыгавшим подле неё птицам. «Призрак. Призрак. Призрак». «Размести батут под моим балконом. Я не выдержу, если ты свалишься, Инеж». Внезапно рядом с ней раздалось раскатистое карканье ворона, и она, ойкнув, опомнилась в тот самый миг, когда ещё немного, и ей довелось бы выпасть с подоконника. Выпрямившись, Инеж рвано выдохнула, не сразу приняв то, что от возможности сломать ноги и позвоночник её спас каркнувший поодаль ворон да голос Каза в голове. Она взглянула на пташку, только что вырвавшую её раздумий. Более мелкую, чем другие, вечно взъерошенную и смотревшую на мир до одури понимающими бездонными глазами. Инеж узнала его: это тот самый ворон, которого Джеспер когда-то в шутку назвал в честь Каза. «Эй, Инеж, гляди, как Каз перед этой воронессой нахохлился. Явно у мужика брачный период». Она изучающе оглянула ворона. Тот, завидев на себе заинтересованный взгляд, склонил набок голову и одним беглым прыжком двинулся к ней. Опрометчиво приняв это за жест доверия, Инеж неспешно протянула к нему руку, но тот, взмахнув крыльями, тут же улетел прочь от неё, не оставив от себя ничего, кроме вальяжно павшего на подоконник чёрного пёрышка. «Даже этот Каз не любит, когда его касаются», — огорчённо подумала Инеж, разглядывая оставленное ей перо. Когда вороны разлетелись, оставляя её наедине со своими невзгодами, она двинулась прочь из кабинета Каза. В нём время становилось нещадной вещью, а мысли, роившиеся осиной ватагой, то и дело отвлекали. Прошмыгнув по длинным коридорам, Инеж вскоре уловила шебуршение в нескольких метрах от себя. Она оглянулась: дверь в комнату Джеспера, ту самую, из которой и доносился шум, была слегка отворена. Ей хотелось уже порадоваться, что хотя бы близкий друг, который был для неё словно старший брат, скрасит её унылый день, но как только из комнаты донеслось недовольное бормотание, Инеж осеклась. В следующий миг, напрягшись, она тихо направилась вперёд, потому что голос, доносившийся из старой комнаты их стрелка, принадлежал не Джесперу. Внутри она и впрямь застала не Джеспера. — Каз? — неслышно зайдя в небольшую комнатушку и мигом обратив на себя чужое внимание, тихо позвала Инеж незваного гостя. — Что ты тут делаешь? Будто и не оторопев от внезапно раздавшегося за спиной голоса, — а может он, как и обычно, признал её присутствие до того, как она дала знать о себе — Каз повернулся к ней. Он что-то подбросил в руке, что-то, что он внимательно разглядывал, и сразу же поймал. Это был небольшой, но явно не дешёвый — и от того не всем доступный и завидный — револьвер. — Это Джеспера. Его любимый, — коротко объяснил Каз. — Он случайно оставил его, когда мы вышли сегодня на переговоры и готовились к возможной засаде. Наверное, очень расстроен этой потерей. — Не помню, чтобы ты давал ему такой револьвер, — хмыкнув, Инеж мазнула взглядом по ровной серебристой глади блеснувшего в полусвете солнца оружия. — Я ему и не давал такой. Это его купчик подарил. От этого он и трясся над ним так. Не понимаю, почему он тогда оставляет такой подарок где попало, — осуждающе фыркнув, Каз оглянул беспорядок в комнате. — Хотя у Джеспера и так все вещи лежат где попало. — Джес живёт в особняке Ван Эков. Почему ты оставляешь револьвер в его старой комнате? — Отныне он будет большую часть времени проводить в Бочке, — с демонстративным недовольством Каз отшвырнул ногой валявшийся на полу клинок (Инеж даже не помнила, чтобы Джеспер пользовался клинками). — Нас вызвал на разговор некий Рик Бёргель. До него дошло известие, что среди нас есть гриш. Теперь он хочет забрать у нас Джеспера. — Зачем? — Не берусь утверждать со стопроцентной уверенностью, но, судя по всему, Бёргель фьерданец. Возможно, ещё и дрюскель, который не примкнул к идее Фьерды отменить смертную казнь гришей, — наконец-то найдя, куда приткнуть револьвер, Каз сдул павшую ему на глаза прядь волос. — Я рассказал ему, что случилось с человеком, который осмелился напасть на тебя, чтобы он знал, что будет, если кто-то осмелится схватить моего стрелка. Думаю, он всё понял, но я всё равно отправил Ротти с поисковым отрядом выяснить, насколько безопасно будет Джесперу снова вернуться в особняк. Инеж кивнула. Она любила Джеспера. По-сестрински, как члена семьи, которого ей было невыносимо тяжело оставлять в Керчии. Сейчас, когда над ним нависала возможная опасность, она готова вновь обнажить кинжалы и безжалостно лишить кого-нибудь жизни. За стенами раздались шаги. Тут же — приглушенный небольшим расстоянием голос: — Это не так уж и необходимо, но наш мистер Мне В Облом Послушать Тебя меня не слушает. Инеж не успела отреагировать, когда она услышала Джеспера, как вдруг Каз без предупреждений схватил её за талию. Вопреки травмированной ноге, он ловко прыгнул вместе с ней в — удивительно — пустующий шкаф. В такой тесный, что им пришлось вжаться спинами в стены, лишь бы не касаться один другого. — Не думал, что скажу это, но я с ним согласен, — произнёс некто за дверцей шкафа. Инеж сразу узнала в этом человеке Уайлена. — Я бы тоже предпочёл, чтобы ты был со мной, в особняке, но я сомневаюсь, что моя охрана справится с дрюскелями. — Ав-в-в, купчик, мне льстит до потери пульса, что ты так беспокоишься за мою жизнь, — наигранно-умилённо протянул Джеспер и, судя по недовольному бормотанию Уайлена, стрелок привычно ущипнул того за щеку. — Ты бы тоже за меня беспокоился, и только не ври, что это не так! Инеж почувствовала себя так, точно она находилась там, где не должна была находиться. Что этот диалог, полный шуток, пытавшихся замять всю тягость происходящего, должен был произойти без чужих ушей. Она подняла глаза на Каза. Он, точно нарочито отказываясь смотреть на неё, глядел куда-то в сторону, будто пытаясь разглядеть через дверь о чём-то воркующих Джеспера и Уайлена. Сквозь маленькую щель шкафа просачивался тонкий столп золотистого света, очертивший лик Каза кривой линией, и радужки его очей, всегда казавшиеся подобно беззвёздной ночи чёрными, отныне напоминали спелеющие каштаны. Выждав, Инеж протянула вперёд руку и легонько сжала ногтями перчатку, облачившую его правую руку. Каз отреагировал немедля, воззрившись на неё не то изумлённо, не то оторопело. — Инеж? — тихо-тихо, едва шевеление губ. Она одарила его тёплой и не бесхитростной улыбкой и в не двусмысленном жесте приставила указательный палец к сомкнутым устам. — Тш-ш-ш. Её рука пошатнулась. Перчатка с лёгкостью выскользнула, обнажая болезненно-белую кожу. Кажется, Инеж слышала, как участилось дыхание Каза, из размеренного став бесструктурным и заполнявшим собой всю тишину пыльного шкафа. Она, напротив, своё дыхание затаила. Даже смешно от понимания, что такую реакцию у неё воспроизвела чья-то лишённая перчатки ладонь, точно такие же кожа с костями, как и у неё. — Такое ощущение, будто у меня в комнате кто-то был. Стоявший за дверью Джеспер произнёс это с подозрением, будто чувствовал, что этот человек всё ещё был поблизости, но его, к счастью, принялся успокаивать Уайлен. Впрочем, их уже никто не слушал, кроме друг друга. Подумав о том, насколько абсурдным будет, если Каз упадёт в обморок в шкафу прямо на глазах Джеспера и Уайлена, Инеж очень осторожно протянула к нему руку. Медленно. Будто одно неверное касание, слишком резкое и необдуманное, приведёт к мировой трагедии. Кончики пальцев пали на белые костяшки его руки, очертили твёрдые фаланги, почувствовали дрожь в чужом теле. Ей требовалось всего немного, всего одно движение, чтобы взять его за руку. Совсем как семь месяцев назад. — Ин-неж. Хрипотца, с которой он произнёс её имя, выбивала почву из-под ног от неверия того, что Каз Бреккер и впрямь мог быть таким, мог так звучать. — Да? Зажмурившись, он громко сглотнул. — Остановись, — на выдохе взмолился Каз. — Прошу тебя. Инеж дрогнула. Сразу, не теряя ни секунды на разочарование, она отдёрнула руку. Глядя на Каза, казалось, что он прошёл через самые страшные пытки (хотя Инеж уверена, что даже если бы его разрезали десятью ножами заживо или грозились сломать ноги одним сокрушительным размахом громоздкой кувалды, Каз стоически выдержал бы все эти мучения с куда большим мужеством). — О, мой револьвер! — счастливо пролепетал Джеспер. — Я уж думал, что потерял тебя, моя малютка! — Ради все святых, Джес, ты как будто ребёночка на руках держишь, а не оружие. — Оружие, в отличие от ребёночка, не грозится рыгнуть на меня. Инеж отвернула голову, дабы прислушаться к диалогу за дверью шкафа и отторгнуть разум от случившегося. Кажется, что кто услышит об этом, не поверит: два самых смертоносных и кровожадных человека Кеттердама, те, которых нельзя представить один без другого, не могли коснуться друг друга (и это если не упомянуть тот факт, что им приходилось прятаться в одном шкафу). Уму непостижимо, как святые порой впадали в жестокость и любили издеваться над своими земными детьми. Она знала, что легко с Казом никогда не будет. Знала, что придётся нажимать на собственное желание всякий раз, как ей захочется прильнуть к нему. Но даже знание этого всего не спасало от гнездившейся в ней смуты. — Купчик, я не буду говорить «не скучай»… — Потому что я всё равно буду. — …но, клянусь тростью Каза, которой он два года грозился вскрыть мне череп, что я вернусь в особняк сразу, как Бёргель будет устранён. Приходи в Клёпку хотя бы по вечерам, я не дочитал тебе Джулетт МакКарен. Инеж потеряла нить разговора, как только ощутила неожиданное прикосновение. Она вновь взглянула вниз, на то, как уже рука Каза двигалась навстречу к ней, как сосредоточенное лицо выдавало, насколько он боялся. Насколько страх сковывал его и открывал ей настоящего Каза: мальчика, которого долгими годами губила собственная детская травма, который превращался в подобие себя в моменты, когда приходилось столкнуться лицом к лицу со своими фобиями. Когда Инеж показалось, что Каз собирался сдаться и отстраниться, она не позволила этому случиться. Она подалась вперёд и менее резко, чем ожидалось, чем она могла бы, обхватила его пальцы. Инеж поздно подумала о том, что, быть может, это вызовет у него приступ паники, что он отдёрнется от неё с испуганным вскриком, но, видели святые, этому не суждено произойти. Вопреки осевшей на его тело дрожи Каз наконец-то взял её за руку. Сжал её, будто цепляясь из последних сил, лишь бы не рассыпаться на бесчисленное количество мелких частиц. Сплёл их пальцы, большим мягко погладив её кожу. Инеж подняла глаза. Когда их взгляды соприкоснулись, она разглядела, как в его зрачках сошлись в вечной баталии решимость и тревога, как он готов был бороться до конца и пасть проигравшим в любой миг, лишь бы в один день сорвать осточертевшую броню. Он смотрел на неё так, будто искал в ней помощь, будто если она не спасёт его, он перестанет существовать. И она гордилась им. — Ты молодец, Каз. Инеж боролась вместе с ним. Боролась со рвением броситься к нему, сжать его плечи и уткнуться лицом в район шеи, но сейчас ей ничего на свете не хотелось так же сильно, как обнять его. Быть ближе. Ближе, чем сейчас, в это жалкое мгновение, когда максимумом являлись сплетённые пальцы. Видимо, жадность присуща не только Казу. Но его скупость, всепоглощающая и неуязвимая, всё равно оказалась в разы сильнее, и Инеж поняла это только тогда, когда он осмелился оттолкнуться от стенки и шагнуть в её сторону. Не прекращающийся за дверями шкафа разговор прервал скрип старой древесины, привлёкший ненужное внимание. — Ты это слышал, Уай? — недоуменно вопрошал Джеспер, но ответом ему было только отрицающее всё покачивание головой. — Чёрт возьми, купчик, хочешь сказать, что я с ума схожу? — Я этого не говорил, но оно похоже на то. — Слушай сюда, умник… Инеж почувствовала, как Каз, назло забившимся в агонии фобиям, сжал её руку ещё сильнее. Вместе с тем — то, как дрожала его длань, как кончики его пальцев подрагивали, в то время как он сам строптиво отказывался отпускать её. Он подался ещё ближе; и без того тесный шкаф отныне виделся в разы меньше, словно маленький деревянный ящик, но Инеж поклянётся любому встречному своими кинжалами: здесь, в тёмной тесноте, когда их могли застать в любую минуту в таком странном положении, она считала себя по-идиотски счастливой. Джеспер и Уайлен пробыли в этой комнате почти час. Всё это время Каз держал её за руку.