Касание

       Инеж всё ещё помнила, как Каз коснулся её в самый первый раз.       Это случилось давно, когда она едва ли понимала, что чувствовала к нему, когда избитый разум одновременно звал его спасителем и осквернителем, а вместо пришедшей позднее преданности в ней с ударами сердца билось рвение поскорее выплатить долги Пер Хаскелю и оставить эту заплёванную дьяволом страну как самый страшный кошмар из всех. В Кеттердаме тогда восседала невыносимая жара, которую не спасли даже холодные волны моря. Она сидела под раскидистыми ветвями высоченной липы, отбрасывающей тень на её киноваревую кожу. Там же уместились Джеспер, Аника и Ротти, в то время как за спиной Инеж так кстати сидел Большой Боллигер: своим высоким и мощным телосложением он прикрывал её от надменного солнечного света. В ту минуту, когда бесконечная череда драк и ранений сменилась долгожданным умиротворением, Инеж могла сказать, что ей было не так уж и плохо в Керчии. — Уф, это не Пимка наш там идёт? — изнеможенно спросил обмахивающий себя шляпой Джеспер. Остальные разом оглянулись. И впрямь: в нескольких метрах от них маячила фигура покачивающегося от солнечного пекла Пима. Дойдя до липы, до образовавшегося под деревом широкого теневого круга, он обессиленно плюхнулся коленями на высокую травянистую гладь. — Каз хочет видеть Призрака, — только и пробормотал Пим. До этого наслаждающаяся временным покоем, Инеж мигом скорчилась. «Ну, а я его — нет», — хотелось ей резко выпалить или даже попытать удачу в наглости и сказать, чтобы в таком случае он сам пришёл к ней. Но Инеж жертвенно проглотила это недовольство и неохотно встала. Она знала, что Каз Бреккер достаточно беспощаден, чтобы оторвать человеку руку или размазать его мозги по стене, как знак, что бывало за непослушание, однако она бы никогда в жизни не подумала, что ему хватит жестокости заставить её пройти три километра под солнцепёк. Клятвенно заверив, что если её звали по какой-то глупости, то Санкт-Владимир за её спиной вопьётся ему в грудную клетку, Инеж с незыблемой неохотой понеслась в Клёпку. По траве, по горячему песку, по обжигающей неровности ухабистых черепиц — до тех пор, пока ноги не привели её к месту назначения, и она сама, ловко и беззвучно вышагивая вперёд по соседней крыше, вскоре заметила знакомые резкие очертания. Заметила стоявшего спиной к окну Каза Бреккера, напоминающего скорее высокую восковую фигуру, нежели человека (иногда, в общем-то, Инеж на полном серьёзе сомневалась в том, что он человек). С изяществом дикой кошки прошмыгнув на подоконник, чтобы тут же, не издавая ни единого шума, осесть на пол, она проследила за его облачёнными в чёрную рубашку расслабленными плечами, за съехавшей набок шляпой-котелком, кончиком трости. Казалось, будто в любую секунду его можно застать врасплох. — Призрак, я ведь уже говорил, чтобы ты не подкрадывалась ко мне. Инеж обречённо выдохнула. Каз в очередной раз признал её присутствие ещё до того, как она дала бы знать о себе. Она всё так же бесшумно прошелестела к нему, выползая из сумрачного угла и становясь в середину комнаты в немом ожидании. Ей показалось, что все существующие звуки поставили на минимум, а в мире отныне и навеки властвовала пугающая — и обоюдная — тишь, но так было до тех пор, пока Каз не развернулся к ней, а безмолвие комнаты не рассёк лязг стучавшей об пол туфли. Инеж вдруг подумала о том, как ему могло быть комфортно в такую жару, когда руки по обычаю скрывали перчатки (да и что же такого этот демон скрывал за ними?). — Что-то случилось? — нехотя переведя взгляд с перчаток на его лицо, спросила Инеж. — Пару дней назад тебе прострелили плечо, — ровным тоном напомнил Каз. — Хотел узнать, не досаждает ли тебе эта травма? Это можно принять за изощрённый подвид заботы, за проявление беспокойства, которое Каз Бреккер никогда не показывал… если бы Инеж не была немного умнее и не оставила часть своей невинности в далёком прошлом, которое встречала она в окружении родных и близких, а не преступников. Казу нужно было знать, не будет ли досаждать ей эта травма на следующих заданиях и не придётся ли ему тратить время на поиски временной замены, а то и вовсе откладывать на потом возможности набить свои карманы ещё большим количеством крюге. — Я практически не чувствую боли от выстрела, — Инеж демонстративно дёрнула плечом перед ним. В ответ — лишь громкий хруст ноющих костей да мышц, которые молили её о движениях, но не более. Каз безразлично хмыкнул. — Просто я случайно заметил на твоём теле шрам, — почти сразу отозвался он, точно в попытках найти оправдание столь внезапно назначенной встрече. — Хотел лично убедиться, что рана тебе больше не мешает. — У меня много шрамов, Каз. Он замер. Кажется, что с ним замерло и время. В бесконечно-холодных тёмно-бурых очах неожиданно заискрилось нечто, что было не подвластно никаким объяснениям, и Инеж совсем скоро ощутила, что до одури, бившей мощным адреналином в голову, хотела сбежать из этой комнаты. — Покажи. Инеж шелохнулась. Она подумала, что по пути получила солнечный удар и ей это лишь послышалось в страшнейшем — и отчасти даже смехотворно-абсурдном — бреду. Подумала, что Каз шутил, но непроницаемое выражение его лица вместе с фактом, что он практически не шутил, вычёркивали этот вариант. — Что? — сбивчиво переспросила Инеж. — Покажи, — настойчивее повторил Каз, хромым шагом двинувшись к ней. Отдалённо это похоже на приказ. Не просьбу, ни в коем случае. — Покажи мне свои шрамы, Призрак. Потрясение сковало её прочными цепями. Инеж стояла перед ним, думая, что он вот-вот передумает или поймёт, что случайно оговорился и сказал совсем не то, что имел в виду (и плевать, что на Каза это совсем не похоже). От непроницаемости в его взгляде, напротив, все сомнения безжалостно истлевали. Медленно развернувшись и встав спиной к Казу, Инеж, всё ещё теша себя надеждой, что он одумается, отодвинула качающуюся маятником косу, тут же оголив перед ним тонкую шею. Продемонстрировала россыпь мелких шрамов, тех, что не в силах скрыть ни одна лёгкая одежда. О некоторых из них она не говорила никому, даже близким друзьям вроде Джеспера или целителю, который решил поинтересоваться историей возникновения того или иного рубца. Инеж услышала, ощутила, как Каз подался к ней, как между ними не оставалось и шага, как он изучающе разглядывал её старые раны. Облачённая в перчатку рука невесомо легла ей на левую лопатку, в глумливо-медленном темпе проведя по коже незримую прямую. По её телу пробежала незаметная волна дрожи, и Инеж впервые за последнее время не хотелось больше ничего так же сильно, как сжаться на этом месте до размеров зародыша и исчезнуть, чтобы её никто и никогда не видел. «Покажи, как выросла за пять месяцев твоя грудь, мой маленький прелестный рысёнок». Они все поступали одинаково: припадали к её шее назойливой пиявкой, кусали, порой до крови сильно, оставляли на ней засосы с укусами, которые не сходили днями и неделями, но сначала подолгу, истинно-мужским жадным нетерпением, разглядывали её тело. Одетое, разодетое — оно неважно, они могли раздеть и сожрать её одними глазами, перед тем кинув несколько подхалимских реплик о том, что лишь счастливцу Гезен дарует возможность поваляться в постели со столь молоденькой сулийской рысью. Каз со своими внезапными касаниями напоминал ей гнусавых мужчин, которые раз за разом приходили в «Зверинец», дабы по-стервятничьи выклевать от неё ещё один кусок. — Ты их все получила во время атак? — будто услышав в её мыслях недосказанность, задумчиво спросил Каз, очертив длинный и скрываемый за тонкими волосами росчерк шрама. — Нет, — коротко ответила Инеж. И надеялась, что он не решится спрашивать об этом дальше. — Я напоминаю тебе их? — между прерывающимся вдохом-выдохом озвучил Каз. — Напоминаю мужчин, что день за днём приходили в «Зверинец»? Напоминаю тех, что оставили эти шрамы на тебе? Внутри тебя? — его голос понизился до шёпота: — Тебе страшно? Она громко сглотнула и сжала кулаки до впивающихся в кожу ногтей, словно отгоняя прочь нависшую грузной тучей оторопь. Ей не хотелось вспоминать никого из них. Высоких, низких, с противными потными ручонками, смрадом дешёвого бренди на немытых усах или в импозантной накрахмаленной одёжке — никого, потому что у всякого заходившего в глазах возгоралось извращённое желание вжать в девственно-чистые и холодные простыни четырнадцатилетнюю девочку. Это отвратительно. — Я хочу знать, что говорю не со стеной, Инеж. Инеж. Он назвал её Инеж. Не Призраком. — Страшно, — дёргано кивнула она. Ей не было ясно, какой ответ пытался выбить из неё Каз и какова будет его реакция на то, что один из его Отбросов почувствует страх из-за такой мелочи, но ложь, как ни пытайся, не рвалась наружу. Раздался тихий шелест. За ним, спустя почти минуту — невесомое касание, очертившее линию давно зажившего шрама. Каз отдёрнулся сразу. И её это насторожило. До тех пор, пока он, прокашлявшись, не прервал этот апогей романтизированной трагикомедии самым своеобразным способом, который только мог бы существовать: — Ладно, — отмахнулся Каз и, не дожидаясь, круто развернулся на туфлях, чтобы устремиться к выходу. — Ладно? — согнув бровь в немом вопросе, в абсурде, который охватил эту ситуацию, Инеж поспешила поправить оттянутый воротник одежды, открывавший слишком много тайн. Остановившись, Каз оглянулся на неё через плечо и нарочито раздражённо закатил глаза. — Да, Призрак. Ладно, — сквозь стиснутые зубы негодующе процедил он. — Я хотел узнать, как ты, приметил парочку шрамов, которые оставило тебе твоё прошлое в «Зверинце», а теперь иду по своим делам. Ты можешь идти по своим. Она и толком не успела ничего сказать, потому что Каз вышел из комнаты раньше, чем ей удалось бы обдумать произошедшее и произнести ему вслед хоть что-то кроме осуждающего «ты странный». Она осталась наедине с изводящим рассудок непониманием. Тем не менее, Инеж точно уверена, что последнее сегодняшнее касание, когда он отдёрнулся от неё, как от прокажённой, произошло без перчатки.

Каз

Почти три года спустя уже совершеннолетний Каз Бреккер, занятый пуговицами ночной рубашки, резко напрягся. Сознание гласило, что то чьё-то эфемерное присутствие, бьющее по чувству самосохранения стальной молнией, что это недруг, готовый выскочить с холодным оружием из сумрака ночи и добавить в привычный азурит россыпь багровых капель, но Каз мигом распознал пришедший за тем покой. Так, точно не свойственное ни одному человеку чувство с обыденной лёгкостью распознало, что его внезапный гость нисколько не опасен. — Выходи, Инеж, — произнёс он в ночную глушь. — Я и так стою за тобой, Каз, — как ни в чём не бывало ответил раздавшийся у уха женский голос. Нахмурив брови, Каз обернулся, и тут же удивлённо взглянул на стоявшую в шаге от него Инеж. Немыслимо: у него всегда получалось распознать её фантомное присутствие ещё тогда, когда её фигура блуждала в метрах от него, и первое время, будто то состязание какое-то, Каз упивался мыслью, что дальше этого Инеж не зайдёт. Но сейчас, словно за время отсутствия она смогла отточить свои навыки, Инеж зашла намного дальше. — Я старею, — траурно подметил Каз, и уголки его рта содрогнулись в невесёлой улыбке. — Вообще-то, это я должна была сказать, — театрально и так неприсуще для её характера скуксилась Инеж, и Каз, до этого уверенный, что она примется яро отрицать это, возмущенно раскрыл рот. — Нахалка, — в редкой шутливой манере буркнул он. Инеж засмеялась, так искренне и счастливо, как она прежде при нём редко смеялась в его присутствии, и Каз подумал, что ради этого он всё же готов принять ярлык старика. Погодя немного, точно ожидая лучшего момента, она протянула руку. Он, поняв всё без слов, протянул свою, дрогнувшую, когда соприкосновение с чужой кожей уже было неминуемо, и когда они стояли так, когда они бесстрашно касались друг друга, а броня грозилась вот-вот затрещать по швам, Инеж до невообразимого нежно накрыла его ладонь своей. И никаких перчаток. Каз чувствовал это всем своим естеством, больным и испещрённым шрамами прошлого, что страхи не исчезали. Они стояли рядом, за ним, перед ним, разве что сейчас они ослабли, против воли подчинялись ему. Не наоборот. Каз крепко держал их на поводке, как злых и голодно клацающих зубами доберманов, будто стоит их отпустить, как они, не думая, накинутся и разорвут их обоих. — Что ты чувствуешь? — вдруг спросила Инеж. — Дыхание сбивается, хочется отстраниться, — на выдохе ответил Каз, пока она держала его ладонь в своих, пока невесомо перебирала его пальцы, будто имела дело с годовалым ребёнком, а не взрослым парнем, — но… я держусь. Думаю, я справлюсь. — Это хорошо. Хорошо. Конечно, Гезен его подери, хорошо, если это значило, что совсем скоро он сможет дотронуться до кого-то — и, в первую очередь, до неё — без дальнейших рвотных позывов и не страшась, что за этим последует приступ панической атаки. За последние несколько дней после того, как они простояли в шкафу, целый час держась за руки, Инеж проводила с ним больше времени в попытках продвинуть его борьбу с гаптофобией. Они могли сидеть за одним столом, так, чтобы никто не заметил их сплетённые пальцы. Они прятались где-то, где их никто бы не нашёл, и в то время, как Инеж читала книгу, Каз, уложив голову ей на колени, — вестимо, прикрытые одеждой — изучающе разглядывал её руку, очерченные на ладони линии жизни да юлившие на запястье реки вен. Вчера Инеж, вспомнив, что он говорил что-то о медикаментозной терапии, заучивала, какой транквилизатор в какой ситуации лучше использовать. Но Каз знал одно: Инеж прибыла в Керчию не навсегда. Они не успеют излечить его за оставшееся время, а ему невмоготу было ей пообещать, что, когда она приплывёт в следующий раз, он не станет снова тем, кем был раньше: замкнутым угрюмым бесом, бандитом, который не терпел касаний. — Я хочу… — запнувшись, как от нехватки воздуха, и противостоя навязчивому порыву передумать, Каз осторожно договорил: — я хочу пойти дальше. У Инеж поначалу вызвала потрясение столь внезапная решимость, но, бегло натянув на лик маску спокойствия, она согласно кивнула. Тогда же, без предупреждений, она повела его к кровати, и на непонимающий взгляд Каза Инеж ответила, что это лишь страховка: будет не очень приятно, если он потеряет сознание и падёт головой на твёрдый пол. Несмотря на то, что они не единожды касались друг друга, — и сидели на кровати, сцепив руки — Каз не смог унять дрожь, когда она медленно подняла рукав его ночнушки. — Расскажи мне что-то, — неожиданно даже для самого себя попросил он. Инеж, слегка сбитая с толку, подняла на него взгляд. — Что именно? — Н-не знаю, — сбивчиво произнёс Каз (Гезен, что с его голосом?), пока ноготь Инеж невесомо очерчивал невидимые узоры на его запястье. — Что угодно. Что-то, что отвлекло бы меня от… от… От страха. От желания отдёрнуться и забиться в угол комнаты. Каз не позволит себе озвучить это, поэтому не знал, хотел ли он, чтобы Инеж сама поняла. Она задумчиво посмотрела то ему в глаза, в суженные от явственного испуга зрачки, то на его руку, пока прерываемую бессистемным дыханием тишину не рассёк её голос: — Во дворце Ланцовых я смогла пообщаться с самой королевой Назяленской, — с энтузиазмом начала Инеж, аккуратно проведя пальцами по бившемуся на его руке пульсу. — Мхм, — смято протянул Каз. — Она сказала, — пальцы прошлись по предплечью, — что вы столкнулись незадолго до того, как Равка и Фьерда заключили мирный договор. — Было дело. — И что ты, переодевшись в бездомного старика, выпрашивал деньги в барах, — доселе ласковый тон Инеж слегка похолодел, а ноготь едва задевал кожу на кисти. — Ты ничего не хочешь мне рассказать, Каз? — У каждого свои способы занять себя в свободное время. Я твои не сужу, и ты мои не суди, — аляповато бросил он в ответ. И тогда же, будто получив сокрушительный удар в рёбра, схватил воздух раскрытым ртом: Инеж без предупреждений поднялась выше, намного выше, дотронувшись до его шеи. Она не двигалась, застыв в таком положении. Каз не сдвинулся с места, точно вторя за ней. Повторяя все её движения. Иначе, возможно, он точно рассыпется. — Дыши, Каз. Дыши. Так просто. Как будто это не она была свидетелем того, как он, не выдерживая натиска затаившихся в сознании чудищ, бессознательно пал наземь и как позорно трясся всякий раз, как им приходилось дотронуться друг друга. Вдох. Выдох. Ещё один.       Каз сосредоточил внимание на её ведущей руке, очертившей кривую линию и задевшей его кадык. Ему стало холодно. Невыносимо холодно. Слух внезапно рассёк содом волн, да такой, будто те, ревя, бились о раскосые клифы, а его оголённые пятки обступали моросящие тиски несуществующего моря. На миг Казу показалось, что он не у себя в комнате, а на горе бездыханно валяющихся трупов, и над ним — безжизненно-кварцевое небо да застилающий глаза дым от труб. В ноздри ударял запах солёного бриза одновременно с вонью разлагающихся тел. Холодно. Страшно. Всё равно, что медленное сожжение на холодном огне, когда смерть кажется немыслимой милостью. — Скажи, когда мне остановиться, — полушепотом попросила Инеж. Он бы сказал это сейчас, попросил, умолял. Задыхался бы в криках, пока звон бьющейся о высоченные скалы воды не исчез бы туда, откуда он явился. Но вместо этого Каз, вертя скрученным в узел языком, вымолвил: — Продолжай. Каз не закончит эту историю. Он сам знал это. И потому ему не останется больше ничего, кроме как передать эти бразды Инеж, потому что так, как ей, довериться он никому не мог. Её указательный палец очертил линию горла, скользнул вверх, задевая подбородок. Далее, вновь опустившись, Инеж невесомо провела по стезе выпирающих в вырезе ночнушки ключиц, и Казу до скрежета хотелось взвыть: обступающие его холодные водянистые силки вкупе с дичайшей тоской по человеческим касаниям делали своё дело, вынуждали превратиться из самого грозного человека в городе в убивающегося страждущего. Уровень воды поднялся, доходя до колен. Казу невероятно холодно. И страшно. Инеж, тем временем, подалась вперёд, к нему. Заметив павшую ему на глаза прядь волос, она потянулась на донельзя близкое расстояние, так, что натренированное до совершенства равновесие дало осечку, и Инеж пала на него, придавив Каза своим телом к кровати. Её руки опёрлись ему на плечи, и она привстала, откидывая на него тень. Его же рука, слабо трясшаяся, покоилась на её талии. Он чувствовал себя так, будто вода вот-вот унесёт его по ледяному фьорду и швырнёт в неизвестность. — Каз? О с т а н о в и с ь! — Не останавливайся, Инеж. Они близко. Они слишком близко. Мелкие волны, бушевавшие под ним и доходившие до плеч, тоже. Казу казалось, что ему снова десять, что упрямое желание жить боролось со страхом умереть в холодных водах моря. Что кровать под ним — изуродованное тело мёртвого Джорди. И на этот раз он не спасётся. Инеж мягко, едва дотрагиваясь до него, провела ладонью по тёмным волосам Каза. Он бы замлел и потянулся навстречу этим ласковым прикосновениям, будь он нормальным, но Каз им не был, потому что шум невидимой воды усилился мигом, а сама стихия возвышалась разгневанным диким зверем, доходила до холодных щёк и с каждым разом становилась всё выше. Кажется, он разглядел, как ответный испуг блеснул в некогда преспокойных глазах Инеж. — Каз, — вновь позвала она его, так тихо, что за гвалтом моросящих вод он едва слышал её, — как ты? Он внимательно следил за артикуляцией её губ, но не вслушивался, что она говорила. Он только чувствовал, как с дыханием, останавливающимся вместе с бешено забившимся сердцем, всё вокруг расплывалось в чертовском сюрреализме. — Каз. Рука Инеж прижалась к его щеке. Большой палец осторожно погладил кожу. Это можно было назвать нежным, это можно было назвать трогательным, но Каз назовёт это только убивающим. — Каз, что с тобой?! Она крикнула так громко, так отчаянно, что даже за ширмой прозрачной морской глади, уже застилающей уши, он смог услышать её голос. Каз хотел научиться касаться её. Каз хотел стать нормальным. Каз хотел жить. И за секунду до того, как вода окончательно забрала его в свои объятия и погрузила в непроглядный мрак азуритовых глубин, до того, как она заполнила его лёгкие, Каз, слыша вместо собственных слов задушенное бульканье, произнёс: — Я тону, Инеж.