Касание

       По ощущениям он в льдистой клетке, а по звучанию — в рокоте безжизненно восстающих штормовых волн. Ему впервые настолько холодно после того, как море однажды уже пощадило его и позволило выбраться на берег живым. В этом гаме он разобрал задушенный вопль, точно кто-то пытался заполнить шум воды полным оторопи криком. За ним — лёгкость, как будто кем-то возносимые до небес молитвы позволили святым сжалиться над его жизнью, потому что моросящие тиски вдруг принялись исчезать в неизвестность. Оставалось только жжение в сжатых в стальной хватке лёгких да спадающий на него оцепеневший взгляд. Инеж задыхалась вместе с ним. — Почему… — скрежет бившихся друг о друга зубов прервал этот миг бессилия, — почему ты не сказал сразу, Каз? Я ведь столько раз спрашивала, я просила, просила сказать, если ты захочешь, чтобы я остановилась. — Я и не хотел, чтобы ты останавливалась. С её приоткрытых губ сорвался нервный смешок. — А утонуть ты хотел, да? — как можно более невозмутимо спросила Инеж. Исторгнув выдох, неразличимый во всё ещё гудевшем в ушах шумом, она повернулась к нему очерченным светом луны профилем и что-то пробормотала себе под нос. Возможно, ругательства в адрес его попыток кинуться грудью на амбразуру, или же сулийские молитвы, которые помогут им обоим не утонуть. — Я тоже хочу этого, Каз. Не меньше тебя, — внезапно произнесла Инеж, взглянув на него боковым зрением. — Хочу, чтобы мы могли свободно дотронуться один другого, чтобы шрамы, которые нам оставило наше прошлое, не мешало жить, но я не позволю тебе жертвовать собой или калечиться ради этого. И ты бы не позволил мне. Каз покачал головой. Он бы не позволил ей. Не после того, как он однажды не додумался запретить ей лезть в горячий мусоросжигатель, хотя её ножевое ранение едва зажило. — Правду говорили мне в детстве: «трудно взять меньше, когда можно получить больше», — он разглядел, как смута в её слегка прикрытых глазах залила черноту темнеющих радужек. — Иногда мне казалось, что в такие моменты я зайду дальше, чем можно, и это произошло сегодня. Только что. — Инеж, — на неслышном выдохе позвал её Каз. И удивился тому, как это прозвучало («Безразличие, где ты?»). Он потянулся трясшейся рукой к ней. После того, что ему довелось пережить, касания должны были быть последним, с чем Каз хотел бы столкнуться, но в этот миг, превозмогая посланную невидимой дланью оторопь, он мягко обхватил ладонью её лицо и повернул к себе. Пальцы легли на линию челюсти, слегка приподнимая лицо Инеж, чтобы они могли встретиться взглядами, и лишь большой улёгся на подбородок. Чуть позже — на нижнюю губу. Он ненавидел то, что в своё время мироздание отобрало у него возможность быть нормальным. Каз думал, что не будь меж ними этой преграды, не захвати его хроническая апатия и презрение ко всему живому, он подался бы вперёд, прильнул бы к ней с чуждым себе порывом и поцеловал её. Коротко или медленно, с привычной жадностью или инородной нежностью — ответ на это выходил за грань его разума. Как и ответ на то, что с ним произошло за столь короткий час. Ещё недавно он был Казом Бреккером. Грязными Руками. Ублюдком из Бочки. Он ставил любую жизнь на пьедестал ниже сундука крюге. Он почти стоически выдержал фальшивую смерть Инеж (если не считать того, с какой ненавистью, переходящей за черту хладнокровия, он отрубил голову её несостоявшемуся убийце). Он бы никогда не сидел с ней на одной кровати, он бы никогда не позволил ей касаться его, он бы никогда не думал, каково будет целовать её. «Если всё-таки пойти против них, можно обрести свободу». Ему ещё слишком рано быть свободным. — Я не знаю, что нас ждёт, — внезапно Каз, точно услышав, как надломился его голос, натянул машкеру былого равнодушия, и в тот час же глаза его, до этого переливающиеся тёмными яшмами, блеснули, словно два чёрных жемчуга. — Сейчас я говорю тебе именно как Грязные Руки. Именно разумом, а не душой, к которой ты пытаешься подкрасться: я никогда не пообещаю тебе, что мы будем нормальной парой. Я никогда не пообещаю, что смогу вылечиться от этого. Я даже не пообещаю, что та кроха, до которой мы дошли, не исчезнет. — Почему ты говоришь такие вещи, Каз? — Потому что я не знаю, когда мы снова встретимся, — на жалкое мгновение в его взгляде просквозило отчаяние, но оно стремглав сменилось прежним мраком. — Семь месяцев, Инеж. В следующий раз будет год? Представь, ты вернёшься, а я отвыкну от того, что можно коснуться кого-то и не испытывать страх. Мы снова дойдём до того, с чего начали. — Что ты хочешь мне этим сказать? — Я лишь прошу, чтобы ты не тешила себя надеждами зря и могла быть готова к тому, что тебе придётся двигаться дальше, только уже без меня. — Я всё равно тебя не брошу. Каз хотел ответить ей, но рот как раскрылся, так мигом и закрылся, а слова так и не нашли выход из немоты.       Он чувствовал, что устал. Что был потерян от понимания, что впервые он не всесилен. Впервые он не в силах контролировать ситуацию, что вынуждала его плыть по течению в неизведанное. Может, по итогу он и вовсе падёт, разобьётся в этом полёте, как ворон, не увидевший преграды. — Иди спать, Инеж, — только и произнёс Каз. — Я слишком устал, чтобы рационально мыслить. Она просидела рядом с ним почти минуту, точно выжидая, что он одумается, но когда понимание того, что этого не произойдёт, накрыло её, Инеж, сливаясь с ночной мглой, молча удалилась из его комнаты.       И на сей раз Каз не решился её останавливать.

* * *

Он был уверен, что на следующий день их с Инеж встретит пробегающее морозной вьюгой молчание, что первым делом они обменяются неловкими взглядами, но то, что Каз представлял, оказалось слишком далеким от реальности: ранним утром, когда в окружении курчавых облаков забрезжил янтарный рассвет, Инеж поволокла его куда-то. Кинутое в тишину «это сюрприз» не вселяло никакого доверия и побуждало скорее отмахнуться, но он, обречённо выдыхая, лишь следовал за ней. Они обошли старую да побитую временем церквушку Святого Иоахима и простояли подле неё несколько минут, прежде чем мимо них прогулочным аллюром проскакал игреневый жеребец, неся за собой гужевую повозку. Инеж воспользовалась тем, что кучер предался недовольству из-за слишком медленного темпа своего коня, и, не слишком резко взяв Каза за руку, — руку, которую не скрывала перчатка — вместе с ним запрыгнула в маленькую телегу, прикрытую тканевым тряпьём. Каз даже удивился: ранее она ни разу не отличалась склонностью к авантюрам. — Куда он нас отведёт? — спросил он как раз в тот момент, когда кучер принялся сетовать то на погоду, то на обгаженные голубями крыши домов. — Увидишь, — елейно ответила осторожно высунувшаяся из-под покрывала Инеж. В какую-то минуту конь, будто ему надоели ворчливые оды хозяина, разогнался. Телега то подпрыгивала от попадающихся под колёса мелких камушек, то шаталась из стороны в сторону под звон разваленной в повозке посудой. Прошло приличное количество времени перед тем, как Инеж, воспользовавшись тем, что топот копыт да шум дребезжащей повозки заглушал её голос, обернулась к нему с победоносным «выпрыгиваем». За пару секунд до того, как они прыгнули на землю, она оставила рядом с собой несколько монет, за что получила павший на неё непонимающе-скептичный взгляд Каза («Инеж, он ведь даже не знает, что прокатил нас по всему Кеттердаму!»). Выпрямившись во весь рост, она добродушно усмехнулась. — Это не Кеттердам. Собиравшийся тут же запротестовать и напомнить о важности каждой громко звенящей монеты в Керчии, Каз рефлекторно оглянулся по сторонам.       Открыл рот. И снова закрыл.       И так несколько раз. Как рыба, которую безвольно выбросило на сушу. На до этого ошеломлённом лице выступило не то неверие, не то грядущее раздражение. — Нет. Инеж, устремив взгляд туда же, куда и он, только кивнула. — Да. — Нет. — Да, Каз. — Нет, Инеж! Знакомые поля ярко-розовых крокусов. Знакомый дуб, чьи толстые бурые корни сама природа заплела, точно тугую девичью косу, и вбила глубоко под землю. Знакомый шорох, когда недавно очнувшийся крестьянин скашивал траву. Деревня в двух поселениях от Лижа. Его старый дом. Его брошенное на произвол судьбы детство осталось где-то здесь, в пылившихся закоулках забытых краёв. Каз тихо выдохнул. — Для чего мы здесь? — наконец-то спросил он, оглянув родную неровную гладь расстилающегося с высоты холма цветочного поля. — Подумала, что это место позволит тебе хоть немного раскрепоститься, вспомнить, кем ты был до этого. Я удивлена, что ты никогда сюда не приходил раньше, — Инеж беззаботно пожала плечами, и Каз уже хотел было выпалить, что то, кем он был до этого, вспоминать ему не хотелось. Она прошла вперёд, подставляя омытое солнечным светом лицо под лёгкое дуновение ветра. — Ну, Каз? Чувствуешь прилив ностальгии? — Я заглушаю его, — выпрямив трость и почувствовав, как больная нога принялась нещадно пульсировать, он безжалостно хмыкнул. — Человеку в такие моменты чаще всего хочется вернуться, но порой возвращаться некуда. На периферии зрения Каз разглядел, как Инеж, до этого глядевшая с интересом на маленькие деревенские домики, озадаченно взирала уже на него. Он вдруг пожалел о сказанном и, борясь с внутренним отторжением, обернулся к ней. — Пойдём, — только и произнёс на глухом выдохе Каз, обреченно протянув ей руку. — Ты ведь привела меня сюда не для того, чтобы мы остались на этом холме, надеюсь? Прошла секунда, прежде чем Инеж решилась взять его за руку, будто нарочитая небрежность в его голосе и впрямь отозвалась уколом обиды в ней. Каз сразу ощутил, как затрепетали его пальцы, как сердце, не так больно, как раньше, ударилось о согнутые кольца рёбер. Участившийся пульс побудил его осторожно набрать воздуха в лёгкие. За этим — выдохнуть, прогнать прочь осевшую призраком оторопь. Пока они вышагивали по склону холма, пока их обувь ныряла в покров нефритовой травы, Инеж вновь принялась оглядывать местность. Затем, будто деревня перестала интересовать её, она обернулась к Казу. — Расскажи о себе, — ни с того ни с сего попросила Инеж, и он, даже не поведя бровью, что-то жеманно промычал. — Мне казалось, ты знаешь обо мне более, чем достаточно, — менее равнодушно, чем предполагалось, хмыкнул Каз. — Я знаю о твоём переломном моменте. Знаю, каким был твой путь, что привёл тебя к Бочке. Это довольно-таки… тяжёлая история, — Инеж слегка склонила голову набок, словно ворон, что недоверчиво взирал на протянутую ему человеческую ладонь. — Я бы хотела узнать тебя. Другого тебя. Ещё не познавшего всего несчастья. Счастливого, беззаботного Каза Бреккера. «Ритвельда», — едва ли не исправил он её. Каза Ритвельда. Мальчика, который обожал лезть на деревья и втихаря воровать яйца дроздов из гнёзд, который имел привычку постоянно убегать от строгого отца в курятник, чтобы часами прятаться в окружении весело чирикавших цыплят (и всё равно, что потом его находил старший брат, который, покачивая головой, вёл брыкающегося мальчугана домой). Мальчика, который мог бы полюбить любое живое существо, который в ином жизненном раскладе никогда не поступил бы с ней так, как сделал это пресловутый Каз Бреккер. Он думал об этом настолько долго, что Инеж, наверное, подумала, будто он решил проигнорировать её просьбу, и Каз поспешил развеять эту догадку: — С шести лет я постоянно взбирался на деревья. Отец ругался из-за этого, поэтому приходилось делать это тогда, когда он уезжал в город по делам. Однажды я начал карабкаться на эту иву, — Каз указал на вяло покачивающееся на ветру дерево и проследил за тем, как Инеж устремила взгляд за его указательным пальцем, — но на середине не удержался и упал. Прямо на валявшиеся под деревом кусты ежевики. К сожалению, пока я ковылял до дома, вернулся отец. — Он поругал тебя? — полюбопытствовала расплывшаяся в лёгкой полуулыбке Инеж. — Да, — нехотя признался Каз. — Иногда я думал, что лучше уже упасть с высоты и разбить себе голову, чем слушать несколько часов, какой ты бестолковый. А вон у той реки, — он указал на мелкую речушку, что на таком расстоянии казалась тонкой аквамариновой полосой, — я часто сидел в особенно жаркие летние вечера. Один раз я даже решил поплавать в ней. Мне повезло, что Джорди оказался рядом тогда. Если бы не он, то в тот день я бы тонул. В молчаливом темпе они, держась за руки, прошли дальше. Впереди их ожидал ещё один величавый холм, покрытый шёлком высокой травы, и Казу почудилось, что сердце тоскливо замерло одновременно с выпрыгнувшим из заросшей почвы кузнечиком. Он не лгал, когда говорил, что ему некуда вернуться, потому что в этих околотках осталась его старая жизнь, но его самого, закалённого серой реальностью, здесь никто не ждал. Никто не одарит тёплой улыбкой, если увидит его. Никто не подойдёт, чтобы обнять или по-дружески похлопать по плечу, твердя: «надо же, сын Ритвельда! Как ты вырос!» Но в тот миг, когда они доковыляли до вершины, когда перед ними распростёрся вид на старую ферму и маленький двухэтажный домик, Каз приложил все усилия, чтобы скрыть тягостный вздох. Он никогда не думал, что почувствует что-то подобное вновь. — Здесь живёт господин Харви, — спустя одну безмолвную минуту огласил он. — Он твой дядя? — неуверенно спросила Инеж, и Каз, тут же скривившись от услышанного, уже дал ей понять, что подобное предположение было далеко от правды. — Слава всем твоим святым и тёте Джеспера нет. Он был нашим соседом, — поправив галстук, выглядевший чересчур высокопарно в захудалой деревушке, Каз прокашлялся. — Когда отца не стало и было решено, что нам нужны деньги для переезда в Кеттердам, Джорди продал ему нашу ферму. — Святые, Каз, — Инеж затаила дыхание, вновь воззрившись на ветхую крышу. — Это был твой дом. — Да, — отнюдь не радостно кивнул он. — Мой дом. Девять лет моей жизни. Ощутив, как Инеж слабо дёрнула его за руку, точно без слов побуждая к чему-то, Каз обернулся к ней и вопрошающе согнул брови. — Давай пойдём, — со свойственным ей энтузиазмом предложила она. — Я думаю, господин Харви не будет против, если ты попросишь посмотреть свой старый дом. Может, он даже порадуется, увидев тебя. — Это уж вряд ли, — смято отозвался Каз. — Он меня недолюбливал. — Почему? Он не нарочито закатил глаза и с тихим свистом, почти срывающимся на змеиное шипение, выпустил воздух сквозь крепко стиснутые зубы. — В шесть лет я пытался украсть его козлёнка, — простодушно отрезал Каз и, всем видом показывая, что он не собирался идти дальше, осел на травянистую землю. — Конечно же, у меня это не получилось. Я потом долго умолял Джорди не рассказывать отцу об этом, но господин Харви сам рассказал ему о случившемся. Даже не глядя на неё Каз слышал, как Инеж, едва ли издавая шум, села рядом с ним и прижала к себе колени. Затишье деревни нарушал только шелест западного ветра да редкое дальнее мычание коров. За этим разговором он даже поздно удивился тому, что животные в ферме были закрыты в просторных, но прочных клетках. — Каз, — прошептала Инеж, и он незаметно для неё слабо улыбнулся: ему нравилось слышать, как она шептала его имя. Это было для него таким же сокровенным, как и её касания. — А какой была твоя мама? Улыбка мигом слетела с Каза, а прежнее нечитаемое выражение вновь обрамило его лицо. — Не знаю, — ничего не выдающим тоном произнёс он. — У неё началась послеродовая депрессия, когда я родился, а год спустя она свела счёты с жизнью. Отец говорил, что она была сумасшедшей. Каз глубоко вздохнул.       Он никогда не задумывался о своей матери. Для него она была подобно призрачным очертаниям из очень давних лет. Её старые фотографии давно истёрлись, а снимать осунувшуюся от болезни жену у его отца в своё время не поднялась рука. — Но… сейчас это не так важно, — безмятежно подметил Каз. — Этот дом, эта деревня, моя родня — это всё было в прошлом. Я хочу, чтобы это всё там и осталось, не тянуло меня назад. — Тебе никогда не хотелось это вернуть? — будто возжелав поддержать его в столь откровенном разговоре, Инеж сильнее сжала его руку. — Не было смысла зацикливаться на этом. Если думать о том, что уже прошло, ты не сможешь видеть то, что происходит, а значит, то, что произойдёт в будущем, ты будешь не в силах выстроить. Мне не нравилось то, что было в прошлом, и я не знаю, что ждёт меня в будущем, но мне нравится моё настоящее, — Каз обернулся к ней, и взор его, доселе полный хронического безразличия, неожиданно потеплел. — Мне нравится сидеть сейчас здесь. С тобой. Нравится, что мы держимся за руки. И пусть какая-то часть меня, которую поглотили страхи, говорит, чтобы я бежал прочь сейчас же — мне это нравится. «И я бы не пожелал другого». Инеж, точно обдумывая услышанное, молчаливо глядела на него с минуту. Каз хоть и не показывал того, но начал беспокоиться о том, не показались ли ей его речи слишком высокопарными или даже слащавыми, как вдруг, прервав нависшее недоразумение, она расплылась в лёгкой улыбке и уложила голову ему на плечо. «Всё хорошо, — подбодрил себя Каз, когда на этот порыв теплоты тело принялось отвечать заложенными в разум фобиями. — Всё хорошо, Бреккер. Это далеко не первое ваше касание». — Что вы делаете рядом с моим домом, молодые люди? Если же Инеж моментально повернулась к раздавшемуся за спиной старческому кряхтению, то Каз, не спеша вторить за ней, скорчил гримасу недовольства сразу, как услышал этот голос. За ними стоял Джонатан Харви. — О, сэр, не беспокойтесь, — безропотно выпрямившись во весь рост, произнёс Каз совершенно невозмутимым тоном. — Мы лишь гуляли по деревне и решили, что холм рядом с вашим домом прекрасное место для привала. Знаете, у нас, в Кеттердаме… — Кеттердам! — ошарашенно воскликнул господин Харви, но миг спустя, оглянув то его, то Инеж, он снова нахмурил косматые седые брови. — В таком случае, молодой человек, попытайтесь держаться подальше от моего дома. Меньшее, чего я хочу, так это того, чтобы тут ошивался всякий сброд из города, в котором притаилось чудище. — Простите? — скривив рот в подобии недоверчивой улыбки, Каз усмехнулся. — Чудище? В Кеттердаме? Это из-за него вы держите скот в клетках? — Как можно жить в логове монстра и не знать о нём? Говорят, что он нападает на скот и пьёт овечью кровь, но, что ещё хуже, он кидается на девушек и вырывает их сердца. Вечно забываю, как его зовут. Амм… ах, да! — старик нахохлился и покрутил указательным пальцем серебристые усы, за которыми едва виднелись уголки рта. — Он называет себя Баз Креккер. Каз, который секунду назад отличался от своего собеседника самым что ни на есть на свете взрослым спокойствием, внезапно стал настолько возмущённым, что было удивительным, как господин Харви того не заметил. Боковым зрением Каз увидел, как Инеж потянула руку ко рту и что-то сдавленно промычала, словно ею овладел чистейший ужас от услышанного, но он прекрасно понимал, что она пыталась не засмеяться. Но вот господин Харви того, по всей видимости, не понял. — Ваша дама уже пребывает в кошмарных представлениях, как этот сумасшедший Креккер разрывает её тело в поисках сердца, — замогильным голосом подытожил он, и Инеж, у которой услышанное вызвало новый приступ смеха, принялась быстро-быстро кивать ему. — В этом, знаете ли, есть и свои плюсы: на Вознесение Гезена мы говорим детям, что если они будут плохо себя вести, то злой господин Креккер украдёт их и приготовит из них креккеры. — Мило, — фыркнул Каз. — Вот как-то жил мальчишка тут один, — пропустив мимо ушей колкость в словах соратника, продолжил господин Харви, — такой засранец был. Вот ему бы такое надо было рассказать, это да. Представляете, как-то раз это исчадие попыталось украсть у меня козлёнка! Благо, козлёнок у меня был сообразительный: укусил мальца и сбежал, а вечером малый получил от отца ремнём. — Уверен, его это уже не так заботит, — с демонстративной аляповатостью цокнул Каз. — Я думаю, этот мальчишка мёртв, — как ни в чём не бывало отметил старик, и Каза впервые на памяти передёрнуло. — Как и вся его родня. Ох, в этом доме произошло большое несчастье: как-то давно там жила семья Ритвельдов. Сначала жена умерла через год после рождения второго ребёнка, потом и отец семейства скончался. Их старший сын продал мне дом и уехал с младшим братом в Кеттердам. Такие, как они, вряд ли выживают в таком городе, — Харви скорбно покачал головой. Поправив сползшую набок соломенную шляпу, он тихо выдохнул: — Что ж, благодарю, что выслушали, но чешите отсюда лучше. Уж чужаков из дома База Креккера мне не хватало только. Пожилой мужчина, не спеша попрощаться, фамильярно прошёл мимо. Тогда, когда он спустился по склону, а его пухлая фигура принялась маячить перед глазами дальней точкой, Инеж одним ловким шагом подошла к краю холма и зачарованно посмотрела то на Харви, то на дом. — Ритвельдов… — насилу слышно шепнула она, словно раскатывая эту фамилию на языке, и тут же, выждав, когда старик окажется достаточно далеко, повернулась к Казу. — Каз Ритвельд. Не Бреккер. Он сжал руки в кулаки.       Каз Ритвельд. Кто бы мог подумать.       Прошло много лет с тех пор, когда его так называли в последний раз, и он не мог сказать, отзывалось ли это в нём чем-то родным или в душе просквозило нечто чужое и холодное. — Нет, Инеж, — Каз покачал головой. — Я Бреккер. Именно Бреккер. Ритвельд — это мальчик, который жил в деревне в двух поселениях от Лижа, который уехал со старшим братом в Кеттердам и которого обдурил Пекка Роллинс. — И, возможно, — мазнув взором по поверхности холма, чтобы вскоре снова посмотреть на своего собеседника, продолжила сулийка, — парень, который хочет зажить новой жизнью после мести. — Чтобы зажить новой жизнью, нужно стать новым человеком, — скрестив руки на груди, Каз уставился на растягивающийся на васильковом небе облачный шлейф. — Я привык быть другим, Инеж. Таким, какой я есть сейчас. Привык быть тем, кого столько лет создавал в себе. Порой я думаю, что если откажусь от созданной мною личности, то это буду уже не я, и тогда я спрашиваю себя: а кем тогда? Как думаешь, кем я буду? — Очевидно, что Казом Ритвельдом — мальчиком, который ворует соседских козлят. — Поверь, ты бы не хотела знать этого парня. Скорее всего, он бы дёргал тебя за косу и кидался лягушками, живыми и мёртвыми, прежде чем решиться сделать тебе предложения, — он тихо хмыкнул, и в глазах его, мерцающих яркими агатами при свете солнца, блеснул живой огонь. — Джорди шутил, что моя будущая жена забьёт меня ещё до свадьбы. Тихо хихикнув, Инеж неспешно подошла к нему. Трава согнулась и неслышно захрустела под её ногами, и казалось, что единственным звуком был только свистящий в ушах и будораживший естество шум ветра. Наверное, так и ощущалась близость к свободе. — Ты никогда не рассказывал мне о Джорди, — ни с того ни с сего подметила Инеж. — Каким он был? Каз не показал того, что столь невинный вопрос отозвался в нём взмахом окровавленного клинка. Джорди был его старшим братом (но это «был» Каз всегда употреблял только вслух; в мыслях он всегда оставался его братом). Он был единственным человеком, которому можно было довериться и прижаться, когда подкроватные монстры выходили наружу и пугали его. Мир решил, что это лучший повод отобрать у него брата. — Наивным и доверчивым, а ещё мы с ним часто ругались, — омрачённый взгляд Каза уткнулся куда-то в сторону, будто именно в такой миг он не хотел смотреть в глаза Инеж, — но другого брата я бы не пожелал. Он всегда пытался видеть в людях хорошее. Думал, что каждый заслуживает шанс исправиться. Джорди был слишком светлым и чистым, и это погубило его. Кеттердам таких не любит. Он бездумно уничтожает их, — хмыкнув, Каз решился вновь посмотреть на неё. — Порой ты очень сильно мне его напоминала, Инеж. Может, именно поэтому мне казалось, что за тобой надо было присматривать. Не ожидавшая такого признания, Инеж удивлённо оглянула его, но это удивление мигом сменилось привычным заговорщическим выражением. — Ну, конечно, за мной надо было присматривать, — не бесхитростно усмехнулась она, проходя мимо Каза. — Я ведь была очень ценной инвестицией. Шелохнувшись и вспомнив, когда он ляпнул нечто подобное, Каз обреченно выдохнул. — Ради всех крюге… — безмолвно прошипел он. — Инеж, ты никогда не забудешь это? — Не-а, — полным задора голосом ответила она, спускаясь с холма. Уже внизу, когда между ними тянулось несколько метров, Инеж обратилась к нему: — Пошли, Каз! — и в тот миг, когда ему показалось, что в её тёмных глазах проскочила хитринка, она продолжила: — Ты ещё не всё мне показал.