Касание

Инеж.

Серп луны залил черепичную крышу лазоревыми проблесками, когда Инеж одним изящным взмахом кинула на неё несколько хлебных крошек. В ответ — голодно-благодарное карканье воронов, что в который раз принимали дарованные ею угощения. Она даже усмехнулась про себя: поначалу кормёжка птиц для Инеж была не более чем попыткой скоротать время, когда в Клёпке ей становилось особенно скучно, но в какой-то день это превратилось в традицию. Она знала, что вороны слетятся сразу, как увидят доступную еду, и именно они в огромном Кеттердаме станут её единственными спутниками. Один из воронов, насытившись, несколькими прыжками отбился от стаи и взглянул на неё. Маленький, щуплый и взъерошенный, он выглядел так, как будто ему то и дело приходилось биться за еду, и Инеж узнавала его из тысячи: пернатый Каз. Тот самый единственный, который смотрел на неё до одури умными глазами и который не любил, когда она пыталась дотронуться до него. Дверь в комнату внезапно распахнулась. Даже не оборачиваясь, Инеж знала по шагам, что это Каз, а не зашедший по делу Отброс. Никто другой не стал бы рассекать затишье комнаты гулким стуком туфли об пол. Никто другой не стал бы столь бесшумно двигать тяжёлой тростью, будто она ничего не весила. Всякий раз, как они сталкивались в такой ситуации, он почти неслышно вздыхал. «Не корми воронов, Призрак». Каз остановился посреди комнаты, и Инеж показалось, что сейчас он изучал в триллионный раз открывшуюся перед ним картину.       Секунда. Две.       Вдруг он несколькими тихими шагами прошествовал к ней и, остановившись рядом, упёрся руками на подоконник. Взгляд его уткнулся на чёрный мрак вороньей стаи. — Они запомнили тебя, Инеж, — на выдохе заключил он, внимательно оглянув столпившихся над хлебом птиц. — Все семь месяцев, что тебя не было, эта стая снова и снова прилетала сюда. — Год назад ты бы сказал, что это простая выгода: они возвращаются, потому что знают, что здесь их выкормят, — на секунду обернувшись к своему собеседнику, она снова повернулась к ворону, который, став свидетелем их разговора, заинтересованно склонил чёрную макушку набок. — Именно, — согласно кивнул Каз. — Год назад. Но в те дни, что ты блуждала по морям, они возвращались и ждали именно тебя. Как-то раз я решил покормить их сам и, кажется, они растерялись, увидев вместо тебя меня, и первое время даже отказывались есть. Вороны не забывают тех, кто проявил к ним милость… — …и тех, кто причинил им боль, — закончила за ним Инеж. Она внимательнее взглянула на клацнувшего клювом Каза. Набравшись решимости, Инеж протяжно потянулась к нему, как и неделю назад, когда эта попытка не увенчалась никаким успехом. Поначалу ворон дёрнулся, и в свете луны его опаловые глаза недоверчиво заблестели, но, точно поняв, что перед ним не враг, он подался ближе и ткнулся лбом ей в ладонь. Инеж услышала, как при увиденном стоявший подле неё Каз вкрадчиво усмехнулся, прежде чем отойти от подоконника. Отвлёкшись от ворона, она взглянула на него как раз в тот момент, когда он снимал жилет. За ним и рубашку, пока перед ней не предстала его обнажённая спина. Ей вдруг стало забавно: когда Каз впервые разделся при ней, она, хоть и повидавшая обнажённых мужчин в «Зверинце», залилась алой краской и поспешила отвернуться. Теперь же вид его голой и неприкосновенной спины стал обыденностью. — Знаешь, — Инеж прервалась, потянувшись к стоявшей рядом вазе и проведя кончиками пальцев по огненно-рыжим лепесткам: на подоконнике Каза росла дикая герань, — меня всегда удивляло, что ты раздеваешься при мне без стеснения. Он замер, и Инеж даже забеспокоилась о том, не сказала ли она чего-то лишнего, и через миг Каз взглянул на неё через плечо. Взгляд его не показался ей скорее озадаченным, чем шутливым. — У меня довольно-таки привлекательное тело. Почему я должен стесняться показывать его тебе? Инеж едва ли не подавилась воздухом от услышанного. Столь не скромные и хвалёные реплики Каз произносил с самым искренним недоумением, на которое он только был способен. Грешно врать, что его натренированное годами тяжёлых драк и многочисленных ранений тело, несмотря на сухопарость и угловатость, и впрямь отличалось привлекательностью. Сначала, когда неудобство всё же делало своё дело и Инеж глядела на него только краем глаза, она могла отметить про себя лишь рельефное сложение да небольшую жилистость. Чуть погодя, когда она привыкла видеть его полураздетым, её интересом завладевали вовсе не мышцы, а серебрящиеся на торсе и спине росчерки старых шрамов. Не издав ни единого звука, Инеж ловко соскользнула с подоконника. Чёрные волосы, этим луноликим вечером не собранные в косу или пучок, свободно заструились по голым плечам, и кончики, слабо завивающиеся в мизерные кудри, подпрыгивали при каждом её шаге к кровати. Когда Инеж неслышно села на неё, так, что не было слышно и скрипа матраса, то окликнула его: — Каз. — Да? — произнёс он, складывая одежду на стол. Но ответа не последовало. Инеж дождалась момента, когда Каз, спохватившись её молчанием, повернулся к ней. В следующую секунду, обнаружив её свернувшейся на его простынях, он удивлённо вздёрнул брови. Не дожидаясь вопросов, Инеж протянула ему руку. — Иди сюда, — мягко позвала она его. Она видела, что сначала Каз был сбит с толку её внезапным приглашением, и только чуть погодя, отбросив все сомнения, подошел к ней. Разорвал расстояние, что и без того три года оседало между ними, и, едва ли чувствуя, как выползал из логова юродивым чудищем страх, дабы впиться в душу когтистыми лапами, он взял Инеж за руку. Она аккуратно сжала его холёные и мертвецки-бледные пальцы. По естеству разлилось тепло на грани щемящей нежности: всё казалось таким правильным, будто иного расклада в их жизни быть не могло. Сейчас, когда в сумраке его комнаты царила тишина, а они держались за руки, Инеж думала, что готова полюбить весь мир, который после всех мучений привёл её к Казу. Рука к руке. Кожа к коже. Душа к душе. Не иначе. Он сел на кровать. Инеж тогда же опустила его ладонь, чтобы в следующее мгновение потянуться к испещрённому старыми рубцами торсу, услышать над ухом сдавленный вдох и ощутить несильно бившую его дрожь. Не ясно, от чего: не то от отзывающихся в нём отголосков фобии, не то от холода, осевшего на кончиках её пальцев. — Всё хорошо, Каз? — шепотом спросила она, невесомо касаясь сизой полосы шрама на его груди. — Ты… ты скажешь мне, если снова почувствуешь воду, ладно? — В-всё хорошо, — поспешил он уклончиво заверить её. — Я скажу тебе, если что-то пойдёт не так. Инеж ничего не ответила, но приняла сказанное им за обещание. Она нерасторопно очертила рубец, на котором задержалась её рука. Под пальцами забился разбушевавшийся пульс, и она не могла понять, свой или его, потому что Инеж знала и всё ещё слишком хорошо помнила историю этого шрама. Рука опустилась ниже, пройдясь по мелким серебристым росчеркам, раскиданным небрежными созвездиями на нём. У каждого своё происхождение. Каждый оставлял за собой неизгладимый след, счастливый и трагичный, каждый высекал тамгу мужества и поражений на избитом теле Каза. За годы, проведённые в Бочке, его тело не раз и не два ощутило внутри себя остриё ножей и кинжалов, но он всегда вырывался из-под них живым. Спонтанное прикосновение вывело Инеж из раздумий. Каз осторожно обхватил её запястье, когда девичья рука легла на длинный кривой порез. Кажется, она чувствовала, как под её ладонью забилось живое человеческое сердце, и этот шум заглушал разом все звуки и мысли. — Я получил его в тот день, когда Отбросы пошли против нас. Подарок от Красного Феликса, — безмятежно дополнил Каз, точно речь шла о чём-то обыденном. Инеж неосознанно кивнула. У Каза много шрамов. Если спрашивать о каждом по отдельности, могла пройти вся ночь. Этот он получил, когда противник зацепил его, чудом не задев печень. Этот — когда уже задыхающийся в кровавом фонтане враг замахнулся на него, перед смертью вонзив в ребро деревянный кол. Ещё один, в районе лёгких — от самого простого ножевого ранения. Инеж не могла сосчитать, сколько раз Каз был на грани. Сколько раз его могли убить. Сколько раз его вытягивали с того света, когда святые намеревались забрать душу главного грешника Кеттердама в свои пылающие огнём врата. Он обладал сноровкой, которой его закалило вынужденное существование в стенах Клёпки, а вместе с тем и едко звучащее у самого уха напоминание: «моргнёшь раз не в то время — и ты покойник». Прошмыгнув взглядом вниз, Инеж задержала взор на его правой руке. На светло-розовом штрихе шрама, растягивающегося в районе лучевой кости, и это, пожалуй, была одна из немногих его ран, истории которой она не знала. — Выглядит свежим. Откуда он у тебя? — полушепотом спросила Инеж, когда ей надоело молчать, и поднесла ближе к себе его ладонь. — Старое общежитие. Медный Пёс, — прозвучал ответ Каза. — Он успел задеть меня ножом перед тем, как умереть, — он замолчал, но Инеж чувствовала, что это не конец. И не ошиблась: — и перед тем, как я нашёл тебя. Живой. «Живой», — Инеж мысленно прокатила это слово. Она внезапно почувствовала себя ожившей, очнувшейся из многолетней комы и сбежавшей из мира мёртвых за секунду до того, как бежать было бы поздно. Сразу после того, как они раскрыли друг другу карты о Ноэле де Бёрли, Инеж больше не задумывалась о случившемся. После того, как резкое умиротворение в душе позволило ей уложить голову ему на плечо, того, как Каз в чуждой ему искренности сказал, что она дома, всё утеряло смысл. Инеж не знала, переживал ли он, получив обломок её корабля и оттого ошибочно подумав, что она погибла, или же горе притупилось и исчезло, стоило ему отрубить голову её убийце и получить свой трофей, что отныне висел на стене его кабинета и сеял ужас на любого, кто заходил туда. Человек вроде Каза Бреккера никогда не бился в отчаянии из-за чьей-то смерти, а если тоска и ударяла поначалу с такой силой, что колени подкашивались, а в районе истошно верещавшего сердца билось до фантомной боли, то исчезала она так же быстро, как и появлялась, чтобы отпустить со смирением жалкого раба и жить дальше. Будто и не было ничего. Сейчас, сжимая кисть его руки и изучая взглядом рубец, вспоминая, как он смотрел на неё в Клёпке, когда заставлял обследоваться у целителя, Инеж могла с уверенностью заявить: в окутавшей его вуали горечи потери Каз готов был убить любого человека в Кеттердаме, лишь бы её отмщённый дух покинул этот мир с лёгкостью. Хотелось кричать, что она прямо здесь, рядом с ним, где ей и суждено быть, и что она самая живая из всех живых. Уверять, что это не сновидение никакое, что она — самая настоящая, но вместо этого Инеж поднесла его ладонь ближе, чтобы одновременно с придушенным оханьем Каза прильнуть губами к шраму. Ей хотелось дополнить этот сокровенный момент любяще-ласковым «мой герой», таким, которое услышат в глуши осевшей ночи только они двое, но это — вырванная из ярких сказок реплика, а они с Казом подобны беженцам из тяжёлой истории о двух затерявшихся в дисперсии странниках. — Инеж… — шепотливо вымолвил он её имя. — Да, Каз? — произнесла она в тот миг, когда одурманенное их близостью сознание норовило устремиться в сладкозвучное забвение. Но случиться этому не дал охрипший голос Каза: — Вода… Тут же, не теряя ни секунды, Инеж с приглушенным вскриком отстранилась от него. Их прошлый неудачный опыт она помнила настолько отчётливо, что взгляд его в тот момент, когда подступающие волны почти унесли его на дно, сразу же предстал перед ней: блестящий, растерянный и мёртвый. На свистящем выдохе Каз сжал ладонь, что безвольно пала на смятые простыни. На запястье проступили бирюзовые вены, а на челюсти заиграли желваки, выдавая его недовольство. — Хорошо, ладно. Попробуем ещё раз, — хмуро отрезал тяжело вздохнувший Каз, несколькими движениями подвинувшись к ней. — Ты уверен? — недоверчиво спросила Инеж. — Когда я в последний раз был в чём-то не уверен? — внезапно залитые ночным мраком глаза льдисто заблестели, выдавая в нём прежнего Каза Бреккера, но вскоре, смягчившись, он заговорил: — Я помню, как однажды попросил тебя показать свои шрамы. Я прошу об этом ещё раз. Покажи мне свои раны, Инеж. Новые и старые. Встрепенувшись, она нервно прошмыгнула взглядом по кровати, лишь бы не глядеть на него. — Мне… — смято протянула Инеж, — мне придётся для этого снять верхнюю одежду. — Тогда сними, — как ни в чём не бывало ответил Каз, будто прося о чём-то мелочном и очевидном. Ей не раз доводилось оголяться — и оголяться полностью, не оставляя на себе ни единого тряпья — за годы в «Зверинце», но с тех пор много воды утекло, и жизнь больше никогда не вынуждала её обнажаться перед мужчинами. Позже Инеж подумала, что ни вода, ни время здесь не имели никакого значения: раздеться перед одинаково грязными и похотливыми мужчинами, приходившими к ней лишь за одним — это одно. Каз же всегда становился исключением из правил. Неторопливо сняв чёрную блузку, она робко продемонстрировала застывшему в ожидании Казу необычайно гибкое и прикрываемое только корсетом тело. Затем, то ли от царапающего холода, то ли от стеснения, Инеж прижала блузку к и без того прикрытой груди. Теперь они оба наполовину нагие. — Ну… — несмело протянула она, забегав глазами по потолку. В попытке скинуть якорь неловкости Инеж подавила многозначительный смешок: — Ты, наверное, впервые видишь полуголую девушку? На услышанное Каз закатил глаза. — Развернись, — только и ответил он. — Волшебное слово, Каз, — невинно улыбнувшись, она пару раз поёрзала на простынях, стараясь прогнать прочь объявшую её мерзлоту. — Моя дорогая Инеж, — скривив уголок рта в кривой ухмылке, как он обычно делал, когда она пыталась одержать верх в их невинных распрях, проворковал Каз, — сокровище моего сердца, свет моей полной мрака жизни, пожалуйста, будь добра повернуться ко мне спиной и дать осмотреть твои раны, полученные в кровопролитных боях как доблестные победы за… — Всё-всё, мог бы и на простом «пожалуйста» остановиться, — тихомолком засмеялась она, неспешно развернувшись лицом к окну. Но вызванный ситуацией конфуз накрыл разум так же стремительно, как и улетучился, стоило Казу отодвинуть скрывающий её шею шлейф чёрных волос. На деле, абсурдно паниковать: он уже коснулся её однажды, — правда, тогда ей не пришлось раздеваться — и сделал это тогда, когда Инеж ещё не могла принять своё неравнодушие к нему. Она ощутила, как Каз дрожаще, боязливо почти, дотронулся до рассеченного длинной полосой шрама на её шейном позвонке. Плечи Инеж моментально покрылись гусиной кожей, как только холодные пальцы медленно скользнули вниз, будто то и не рубец никакой, а некое хитросплетение диковинного выреза, античного орнамента, вышрамированного на ней отупевшим фальшионом рукой самого Де Капелля. Дыхание участилось, — его или её, увы, не ясно — из размеренного переходя в прерывистое. Ещё чуть ниже, минуя лопатки, и он дёрганными движениями касался её ранений, которые ему по сей день не довелось ни разглядеть воочию, ни узнать об их существовании. — Это… — тихо протянул Каз, и Инеж, поняв в витавшей недосказанности застрявший на языке вопрос, ответила: — Падение, — сипло выдавила она. Это и впрямь было падение. Противник, который оказался прямо перед ней, и в попытке спасти свою шкуру от смерти пришлось прыгнуть спиной на деревянные дощечки. Злоречивое дежавю подобно выпрыгивающему из омута дикому зверю вгоняло в прострацию. Хотелось сжаться в мизерный ком, стать размером с крохотный эмбрион и исчезнуть, чтобы оставить на своё месте пустоту, но вместо этого Инеж приходилось вдыхать-выдыхать одновременно с ним, как единому и связанному невидимой нитью организму. В конце концов, это ведь Каз. Он вытянет — хоть деньгами, хоть своей смекалкой — её потрёпанную душу из самих глубин ада ради своей выгоды, он перекроит ей сознание и не оставит ничего от прежней невинной девочки, но он никогда не сделает с ней то же самое, что делали с ней отворяющие двери «Зверинца» мужчины. — А это? — спросил Каз, касаясь её чуть выше поясницы. — Ох… этот… я, если честно, не помню, где его получила, но… хи-хи, — Инеж приглушенно хихикнула от щекотки, когда его рука соскользнула со спины на её бок. — Каз, что ты делаешь? Но её смех прервался, а улыбка исподволь истлевала, когда она увидела, на каком шраме задержалась его ладонь. Даже не видя лица Каза, Инеж чувствовала, какая лютая вьюга просквозила в его взгляде и с какой силой сжалась его челюсть. — Омен, — это было единственным, что отрезал Каз. И она не могла это отрицать. — Да, — кивок, — Омен. Они сидели в угнетающем молчании, пока Каз, застыв, рассматривал глубокий рубец на боку. Рассматривал грубо высеченное на её теле жестокое кровавое возмездие за то, что сам Грязные Руки переступил кому-то путь. В следующий миг Инеж почти неслышно выдохнула: Каз неожиданно подался ближе, словно его вёл к ней звенящий в чертогах разума голос, и неторопливо, точно борясь с охватившими его страхами, прильнул разгорячёнными сухими губами к рассекающему её позвонок порезу. Кожу обдало его горячее дыхание, в то время как её было напрочь сбито ударившим в голову адреналином. Сей порывистый поцелуй вскоре прервался, и Каз отстранился от неё, но лишь на незримое мгновение, чтобы тут же прижаться щекой к её шее. И это… это… — Я сожалею о том, что произошло в тот день. …это до ломоты костей не похоже на Каза. — Тебе не стоит винить себя за грехи, которые совершил другой человек. Ты не мог предвидеть, что на меня нападут, — вкрадчиво промолвила Инеж, не поворачиваясь к нему. — Омен едва не убил тебя и поплатился за это. Сначала лицом, потом глазом, а затем и жизнью. Я не в ответе за то, что он сделал. Я сожалею о том, что тогда сделал я. Инеж передёрнуло. Вестимо, она помнила, как поступил с ней Каз, когда в предсмертном бреду её уста слабо шептали изнеженное «ты пришёл за мной». Не всякий захотел бы слышать от дорогого человека перед возможной кончиной то, что тогда пришлось услышать ей. То, что заставляло после пробуждения вскинуть руки к небу и в обращении к ожесточившимся святым вопить по-детски обиженное «это нечестно!», потому что после слов Каза она мечтала не просыпаться больше никогда. Заснуть вечным сном, чтобы не видеть его. Но святые — Санкт-Пётр, Санкт-Владимир, Санкта-Алина — прощали её всякий раз, как Инеж приходилось идти против сопоставленных праведным бытием канонов. Прощали, когда она вонзала в плоть живого человека отточенные до смертельного блеска кинжалы. Прощали, что этим кинжалам она давала их имена. И если святые каждый раз находили силы простить грехи своего земного детища, она поступит так же: она простит Каза за то, как он с ней обошелся. — Инеж, — отозвался он, выведя её из некогда непробиваемой прорвы мыслей, — я никогда не смогу пообещать тебе, что ты больше не попадешь под прицел моих врагов, если те попытаются отомстить мне, но… — Я не хочу обещаний, Каз. Раздалась трель приглушенного вздоха. — Тогда чего же ты хочешь? Инеж мысленно усмехнулась, вспомнив, что когда-то она задала ему точно такой же вопрос. Все известные штампы лезли в черепную коробку с размахом увесистой кувалды. Инеж повернулась к нему. Она хотела, чтобы этот момент длился вечно, и Каз был рядом с ней, задержался в её объятиях так, чтобы ей удалось насытиться их близостью. Она хотела, чтобы они продолжали касаться друг друга, в то время как он горячо шептал ей на ухо вещи, которые от него ей никогда в жизни не удалось бы услышать. Она хотела свободно откинуться назад, прильнуть к нему, такому открытому и уязвиму, но то — черта, которую им нельзя сейчас переходить. Слишком много голой кожи. Слишком много рисков. Каз, омытый проблеском перламутрового света восседающих на панно неба звёзд и луны; выглядывающий из самой тьмы, что обрамляла его в чёрный. Каз, пронзённый алчущим лучом сонно ёжившегося и растроганно улыбающегося им солнца, что заливало угольные глаза в яркий яшмовый. Это всё — её Каз, и Инеж хотела, чтобы он продолжал быть её. В такие моменты, те, с которыми она не поделится ни с Ниной, ни с Джеспером, ни с подушкой перед сном, — мало ли, найдутся ещё телепаты — Инеж казалось, что он был ей самым родным на всём свете. Что он принадлежал ей. Не как вещь. Не как горсть звонко бьющихся друг о друга крюге. Как человек. Как близкая ей душа, которую она отчаянно хотела любить. — Чтобы ты был таким как можно чаще. Ладонь Инеж приблизилась к его лицу и мягко, практически невесомо, будто пёрышко устремившегося в даль ворона, легла ему на подбородок. Приопустив голову, Каз, чуть позже содрогнувшись, аккуратно поцеловал её большой палец. И зажмурился. Секунду назад в его глазах заблестела зажженным фитилём властвующая над ним оторопь. — Я могу заплести тебе косу, — пару раз взмахнув ресницами, невозмутимо предложил Каз. Он не стал дожидаться, пока она даст ему согласие, — да и не то чтобы Инеж была против — и, снова устроившись за ней, Каз осторожно, будто держа в руках нечто хрупкое, поделил копну её угольных волос на две части. Инеж оставалось лишь молчаливо ждать да глядеть на выглядывающий с открытого окна купол чернильного неба, увенчанного сонмом лениво перемигивающихся звёзд. Движения Каза, которыми он заплетал её волосы, нервные и дёрганные. Он сам — как то и дело болезненно подрагивающий на осеннем ветру одинокий лист. Совсем скоро, когда ощущение прикосновения исчезло в небытии, Инеж оглянулась и увидела, как за спиной у неё покачивалась длинным маятником чёрная коса. — Она идеальна, Каз. Конечно, сказанное ею было невероятно далеко от правды. На косе проглядывались щербатые бугры недостаточно умело заплетённых волос, и, если судить по выражению лица Каза, он и сам понимал, что до идеала проделанная им работа нисколько не дотягивала. Тем не менее, он, не проронив ни слова, слез с кровати и устремился к подоконнику под вопрошающий взгляд Инеж. Вернулся к ней Каз уже не с пустыми руками, а со знакомым ей рыжим цветком дикой герани, который он тогда же заплёл ей в волосы. И тогда же, глядя на неё, усмехнулся. Почти самодовольно и горделиво: — Вот теперь идеально, — на выдохе заключил он. И, возможно, если бы вместо того, чтобы сосредоточить внимание на цветке, Инеж посмотрела на него, она бы непременно заметила, что смотрел Каз вовсе не на аккуратно вплетённую ей в пряди герань.