Касание

      Инеж всегда знала, что за Каза надо бороться, как и знала, что противниками её будут не статные нифмы, которые то и дело кружили бы вокруг него безумной вереницей (да и даже когда они появлялись на горизонте, ему не становилось от женского внимания ни холодно, ни горячо). Её противник — он сам. Сослуживец хронического безразличия, юноша с опытом замученного жизнью старика и донельзя везучий подонок, которому удавалось выжить под любым ударом, да ещё и получить за это деньги. Порой Инеж и не понимала, как могла влюбиться в Каза. Он холоден и безразличен, а человека циничнее него, такого, который поставит гору крюге выше чьей-то жизни, ей более не найти, хоть в Кеттердаме подобных ему не мало. Он насмехался над божеством и, как не смышленый мальчишка, уверенно-нахраписто утверждал, что он сам себе хозяин, что он сам вершил свою судьбу, а не какой-то всесильный дядюшка с небес. Он, с какой стороны ни глянь — её полная противоположность, и если же раньше Инеж считала столь разных людей прочным фундаментом, то Каз и это вероломно уничтожил в ней. Но факт налицо: она ему безразлична. Он ей — нет, и потому, отторгая от себя сводящие её эфемерные чувства, Инеж уверяла себя, что она никогда не изрежет себе пятки и стопы, пытаясь бороться за него. Против него.       Даже когда два года спустя Каз попросит её остаться, она будет знать, что это ещё не окончание их баталии, и отпустит его.       Однажды они разойдутся, и Инеж забудет о нём, решит, что Каз Бреккер ей приснился, что такого человека либо никогда не существовало, либо ей просто не приходилось с ним сталкиваться. Вот только в один такой день, когда очередные переговоры с вражеской бандой завершились бойней, её взгляды на жизнь поменялись.       Пока Инеж ловко отбивалась от врагов кинжалами и лицезрела, как вокруг слегли почти все, кто осмелился напасть на неё, до ушей донёсся охваченный болью крик. Она узнала голос Каза. Несмотря на то, что ему практически любая рана была ни по чём, как бы сильно он не вопил, Инеж, быстро отбив атаку последнего оппонента и отправив того в вечный сон, стремглав понеслась к Казу. Месяцы и годы спустя она будет нестерпимо рада, что не посмела медлить, потому что за углом, в размашистой кровавой луже, он валялся павшим на колени. Инеж замерла, увидев воткнутую ему в спину и пробившуюся через грудную клетку продолговатую глефу. Ей оставалось только одно: звать. Звать на помощь, пока он не истёк кровью. — Посторонились! — в грубом тоне прикрикнул Дриггенс, их целитель, аккуратно выпрямив слабо покачивающегося Каза. — Если будете орать мне в ухо, я неправильно вытащу из него оружие и он умрёт от кровопотери. Инеж скорчилась: у Дриггенса всегда были своеобразные способы утешения. Они дошли до Клёпки так быстро, как только могли сделать это с раненым человеком на руках. Дриггенс по пути признался, что это будет тяжёлая операция и ему понадобится немалая доза опиума из запасов. Инеж оставалось только кивнуть: керчийская медицина оставляла желать лучшего. Квалифицированные врачи спешили уносить ноги из Кеттердама, оставляя в городе мошенников, и уже это вынуждало Бочку доверить свою жизнь одному целителю. Уже в комнате Большой Боллигер вытаскивал из кладовой бинты и хирургические инструменты, в то время как Джеспер устремился за опиумом. Инеж помнила, что Дриггенс попросил её покинуть помещение. Она не стала с ним спорить: меньшее, чего ей хотелось, так это слушать, как даже под воздействием наркотических медикаментов Каз кричал от боли. Операция длилась долго. Инеж чувствовала, как минуты складывались в часы. Будто она застряла в вечности, будто точка двинулась по кривой траектории в само адово пекло. Ей оставалось делать то, что она делала всегда в таких случаях: молиться. Каз не единожды был истерзан ножами. Она видела полотно перламутровых шрамов на нём и могла назвать происхождение каждого из них даже с закрытыми глазами. Он выживал всегда, как живучий и ненавистный всему Кеттердаму микроб, назло врагам. Этот раз мог быть самым последним. Тогда Инеж и поняла: бороться пришлось бы не только с Казом. Бороться пришлось бы с самим миром, который мог в любую минуту возжелать его охлажденный труп на кровавой почве. Прошло четыре часа, когда Дриггенс объявил, что операция подошла к концу. Инеж почувствовала, как сердце пропустило столь болезненный удар, что её едва ли не скрутило. В избитой отдушине забурлила раскаленной магмой совокупность всех существующих эмоций. Ей хотелось радоваться. Ей хотелось плакать. Ей хотелось забиться в углу и ещё раз помолиться за Каза.       Ей хотелось увидеть его. Когда на азуритовом шлейфе неба сверкнула первая звезда, а уверенность в том, что смена Дриггенса прошла, стала крепче, Инеж выскользнувшей из сумрака ночи рысью пробралась в комнату Каза.       Внутри её встретил только отголосок ноябрьской вьюги.       И он, бессознательно лежавший на спине. Она подошла к его кровати. Через щель расстёгнутого жилета Инеж увидела полосы окровавленных бинтов. Лишь вздымающаяся и опускающаяся грудь давала ей понять, что Каз не мёртв. «Пока что» — невольно пронеслось в голове. Несколькими нерешительными движениями Инеж присела, а вскоре и улеглась напротив него на залитые речным нефритом луны простыни. Пригляделась: не пронзающим всех вокруг остекленелым взглядом, не нахмуренным и без вечного безразличия в глазах, Каз выглядел совсем другим. Умиротворённым. Спокойным. Будто то и не он вовсе. Несколько волос из вечно зализанной назад шевелюры неаккуратно сбились и падали на блеклое лицо, что приобретало хоть какие-то краски лишь благодаря голубовато-сизому свечению звёзд да лунного шара. Намереваясь пригладить его волосы, Инеж неторопко протянула руку. Та бережно легла ему на глаза, пока ей самой приходилось противостоять с разросшейся в ней всепоглощающей робостью и поросшего какой-то дикостью осознания, что она впервые дотрагивалась до Каза. От этого понимания происходящее виделось чем-то сакральным, будто Инеж совершала нечто, что находилось под строжайшим запретом. Нечто, что нельзя было прозвать обычной шалостью. Прикосновение кожа к коже взбудоражило её с невероятным размахом. Разум превратился в нагромождение противоречивых мыслей. Вены — словно тысячи одновременно зажженных в ней искрящихся фитилей. Инеж провела ладонью наверх, медленно-медленно, ныряя пальцами в его тёмные вихры, и в следующий миг, сдавленно охнув, дрогнула. Глаза Каза открыты. И смотрел он на неё. В них — свойственная ему нечитаемость, дряная безучастность, взрощенная годами в Бочке, и Инеж не представляла, что скажет ему, если он спросит, что она делала с ним. В его кровати. В его комнате. Он моргнул. Горько-кофейные радужки скрылись под толщей век, и тогда же она разглядела застывшую на его ресницах влагу. — Инеж, — наконец-то тревожную тишь рассёк его голос. Она замерла: Каз снова назвал её по имени, а не Призраком. В следующий миг Инеж, едва веря в происходящее, заметила, как его губы дёрнулись и расплылись в кривой полуулыбке. Всё казалось умопомрачительной фантасмагорией, фата-морганой, которой не могло быть, потому что улыбающийся Каз Бреккер — это воистину сверхъестественное зрелище. «И оттого прекрасное», — безрадостно забилось в голове трепыхавшейся бабочкой. Каз подобен взрослому мужчине, что застрял в теле мальчика. Инеж никогда не видела его таким. — Не ожидал тебя тут увидеть, — усмехнувшись, полушепотом продолжил он. Инеж сглотнула. Прогоняя прочь охватившую её оторопь, она бережно смахнула его сбившиеся волосинки со взмокшего лба. — Даже… рад, знаешь ли. «Рад», — повторила про себя Инеж. Чудное слово, когда его произносил Каз. Она вдруг подумала, что это могло быть воздействие слишком большого количества опиума. В сулийских краях наркотические вещества в медицине пытались не употреблять, и потому Инеж мало что известно о нём. Она знала, что из-за неподходящей почвы Керчия выкупала запасы коробок опиумного мака у Нового Зема, но из-за дальнейших осложнений в дипломатических отношениях между государствами земенская власть перекрыла торговые пути, вынудив Керчию обратиться к Шухану и Равке. Инеж не могла сказать, зависели ли от почвы и погодных условий побочные эффекты обезболивающего. Впрочем, сейчас оно и не было ей столь важным. — Ты… — она смолчала на мгновение, глядя в полуприкрытые очи Каза. — Ты поправишься. Её нога соскользнула на холодный пол, когда Инеж попыталась слезть с кровати. Только благодаря удержанию зрительного контакта она стала свидетелем того, как былая фантомная улыбка на его лице слетела, когда он понял, что она собиралась уйти. — Погоди, — в один час с тяжёлым выдохом попросил Каз. И тут же, жмурясь до пульсации в висках, сжал зубы и глухо зашипел: ощущение пронзившего его копья напомнило о себе и отдалось разливающейся по телу болью. Инеж застыла, дождавшись, когда он снова откроет глаза и взглянет на неё. И произнесёт, срываясь на просьбу: — Останься. Это говорил опиум. Не он. Опиум создавал несуществующий образ, в который ей хотелось верить. Но Инеж всё равно осталась. Устроилась рядом, смотрела на то, как в вечно бесстрастном взоре проскальзывала человеческая безмятежность. Сложно поверить, что кто-то столь сильный и непокорный перед судьбой, переносящий раны и побои, как Каз, мог предстать перед ней настолько уязвимым. Минуту спустя он устремил взгляд к потолку. Его веки медленно сомкнулись, и Инеж подумала, что Каз заснул, — или же потерял сознание от рвущейся в грудной клетке боли — но тогда же он взглянул на залитый мглой ночи купол комнаты. Взгляд приобрёл былую отрешенность, точно он всем своим непобедимым и оглохшим до людских страданий сердцем презирал мироздание, поставившее его в такое положение. — Человек, атаковавший меня, смог сбежать, — ненавистно провозгласил Каз, и уста его испустили прерывающийся выдох. — Первое, что я сделаю, когда поправлюсь — отыщу его и отомщу. — Он остался один. Один человек нам не ровня, пусть бежит себе в неизвестность, не зная, что его ждёт. Принцип «око за око» сделает весь мир слепым. — Мне сейчас не нужны сулийские пословицы, Инеж. Она изнурённо вздохнула. Даже с громоздкой кровавой пробоиной в груди и под воздействием опиума Каз был строптив. Обезболивающее средство ещё и добавило ему излишней импульсивности. — А что тебе нужно? Он вновь моргнул, не спеша с ответом. — Просто… — протянул Каз, и Инеж проследила за ослабевающей артикуляцией его губ. — Останься. Пока. — залитые свинцом веки бегло опустились и возвысились, прежде чем он подавил глухой зевок. — Другого я не хочу. Тогда Каз заснул. Ей оставалось только остаться с ним, напоминать себе, что демиургом его новой ипостаси, скорее всего, был опиум. Каз, к которому Инеж привыкла, так бы не сказал. Никогда. В этой идиллии, когда окромя дуновения уносящего пожухлую листву ветра нарушителем затишья было бесшумное сопение Каза, она опустила взгляд на его лишенную перчатки руку. Инеж удивилась: вся Клёпка считала, что вместо рук он скрывал лапы чудовища, или же что его пальцы были залиты кровью младенцев. Вместо этого обычные кожа да кости, та же плоть, что и у неё. Даже странно от мысли, что в Казе было что-то настолько тривиальное, настолько присущее любому человеку. Инеж потянулась к нему. Её пальцы несмело легли на выпирающие на его ладони подбитые костяшки. Затем, долго борясь с собой, она почти неощутимо взяла его за руку и почувствовала ударившую Каза лёгкую дрожь. «Наверное, даже во сне он мучается от боли», — прозвучал сострадательный фальцет в голове. В такой момент Инеж и начала понимать: быть влюблённой в Каза Бреккера означало получить по итогу одно сплошное ничего. Быть влюблённой в Каза Бреккера означало с замиранием сердца бояться дня, когда однажды он выйдет из ратной нивы убитым. Быть влюблённой в него — воистину ужасное проклятие, на которое обрекли её святые. Инеж прикрыла глаза, когда всесильный сон обхватил сознание своими стальными ручищами и уволок её в своё царство, и в полудрёме ей привиделось, что Каз сжал её ладонь в ответ. Привиделось, наверное. Уже утром она очнётся из-за того, что он оглушит безмолвие промозглого кровавого рассвета своим задушенным и походящим на грядущую асфиксию вдохом, чем напомнит ей покойника, очнувшегося на своих же похоронах.       Только через два года Инеж узнает, что виной тому были их сцепленные руки.

* * *

В пересветах мшисто-зелёного и шафранового Инеж уныло разглядывала скопившуюся в «Серебряной Шестёрке» толпу. Как бесструктурная программа, в которой изредка выявлялись помехи вроде пьянчуги-мужчины, — да и того выпроваживали за шкирку к выходу — или каэльской женщины, пристающей к играющим в покер бугаям. Прошло два дня. Каз ни разу не вышел на контакт ни с Отбросами, ни с ней. Кажется, что он и не выходил из комнаты. Инеж вынуждена признать: она скучала по нему. Так, как никогда прежде. Скучала по тому Казу, которого она получила и которого у неё отобрали. Тому, который готов был броситься в новые дебри и воздвигнуть стальные крепости между собой и страхами. Тому, который был счастлив быть с ней, в её руках, в её объятиях. Это было слишком неправильно. Слишком невозможно. Слишком жестоко. Почти за любой триумф в бою ей приходилось платить, — тоской, кровью, чьим-то существованием — но в этот раз Инеж эта победа далась непосильно высокой и страшной ценой в размере разбитой жизни Каза. Своей — тоже. Сидевший подле неё Джеспер, всеми возможными способами пытавшийся её утешить, сдался и обреченно обратился к бармену: — Пренсер, две рюмки равкианского бурбона. Мне и даме рядом со мной. — Джес, я не люблю бурбон, — Инеж скорчилась, и впервые за последние сутки на её лице проскочило хоть что-то помимо уныния. — Отлично, мне тогда больше достанется, — задорно подметил подмигнувший ей Джеспер, принимая рюмки от бармена. — Гезена с два ты будешь страдать в одиночестве, Инеж. Я сказал купчику, что задержусь ненадолго у Отбросов, пока тебе не станет лучше. — Уайлену не хватает тебя, — слабо улыбнулась она, и говорила это так уверенно, будто иначе быть не могло. — Знаю, — малость печально усмехнулся Джеспер, быстро осушив бурбон и лениво покрутив в длинных тёмных пальцах рюмку. — Мне его тоже. Как и Казу тебя. Былая доля упоения от общения с другом улетучилась, сменившись старым унынием. — Хотела бы я, чтобы он поговорил со мной, а не закрывался в себе при любой проблеме. Но Инеж понимала, что случившееся с ним никакая не проблема. То, что Каз пережил и переживал в этот миг, пока она пыталась пробить себе путь к нему — катастрофа неимоверных масштабов, громкий крах всего, что они кропотливо строили по маленьким крупицам и готовились смело прозвать своим самым большим достижением. Она обещала себе не бороться за Каза. Ни при каких обстоятельствах. Он — случай абсолютно безнадежный, и любая попытка имела бы для неё плачевный финал. Окончательно понять это Инеж смогла именно сейчас, когда все клятвенные обещания самой себе обратились в прах, когда она готова была рвать и метать, пойти на любые ухищрения, только бы у их общего будущего появился хотя бы самый крохотный шанс. Всё, что она получила — молчание холодных стен в длинных коридорах, исполинских размахов пробоину в душе и неопределённость. — Прошло два дня, — незатейливо продолжил Джеспер, откидываясь на спинку стула. — Я и сам его не видел. Надеюсь, хоть на этой неделе он выйдет и вы поговорите. — А если нет? — несмотря на то, что она пыталась удержать эмоции в узде, Инеж невольно нахмурилась. — Я не буду здесь вечно, Джес. Мой экипаж ждёт меня. Может, они уже думают, что меня застрелили или утопили по пути в Керчию. Что, если за это время Каз не выйдет? — Тогда плыви в Равку, — как ни в чём не бывало пожал плечами стрелок. — Первые несколько часов он пробудет в том же состоянии, что и сейчас, а потом о тебе вспомнит и, возможно, поплывёт за тобой. — Это уж вряд ли, — удрученно проговорила Инеж. — Сам знаешь: он не прощается, а просто идёт дальше и отпускает от себя часть жизни. Каз скорее подождёт ещё семь месяцев или год, чем пойдёт за мной. Да и… — она взглянула на лестницу, точно выжидая, что оттуда спустится высокий силуэт Каза, но каждый раз ей приходилось натыкаться на пустоту, — мне будет тяжело оставить его в таком состоянии. Не думаю, что его можно оставлять одного. — Одного? — фыркнул Джеспер. — Обижаешь. Тут целая Клёпка, которую он точно так же внаглую игнорирует. — Как-то не очень сильно обнадёживает, — угнетённо подметила она. — Инеж, не волнуйся так за него, — земенец вкрадчиво улыбнулся ей и, оттянув край накидки, указал на несколько припрятанных револьверов. — Если ослиная упёртость Каза не сойдёт в скором времени, то его затылок встретится с моими крошками. Впервые за двое молчаливых суток Инеж позволила себе отгородиться от жизненных дилемм и тихомолком, надтреснуто, точно через силу, рассмеяться. Она не стала напоминать Джесперу, что в таком случае он скорее получит набалдашником трости в одно примечательное место, нежели его нехитрый план самым чудесным образом сработает. Инеж не закончила эту битву, но уже чувствовала себя проигравшей. И глупой. Глупой до пальцев, крепко сжимающих корни волос и норовящих сорвать их вместе со скальпом, до оглушительно-громкого и преисполненного искренне-оскорблённым «несправедливо!», мысленно вознесённым святым в оглохшие небеса. Это её самое большое поражение. Это — выжженная глубоко в груди кровавыми росписями, рукой самого дьявола, тамга позорно проигравшего воина. «И всё равно я не жалею», — с долей досады подумала Инеж. Даже когда внутри её будут рвать чьи-то незримые когтистые лапы, когда сердце примутся живьём вырывать из неё, чтобы выбросить, как непотребную вещицу, она будет жить с мыслью, знать, что в те секунды-песчинки, когда они сидели в залитом жемчужным светом луны кругу, на его кровати, и наслаждались близостью друг друга, она была самой счастливой. Что он был для неё всем миром. Угрюмо промычав что-то несуразное, Инеж намотала на палец кончик длинной косы: она часто так делала, когда в голове то и дело перебегали смутные мысли. Она бы сделала всё, что от неё требовалось, если бы Каз перестал скрываться от неё. Она бы постаралась утешить его, и если не прикасаясь к нему, если не взяв его за руку, то хотя бы словами, напоминая, как он важен ей, как он нужен ей. Но эти размышления прервал возглас вскочившего из ниоткуда Пима, своим пронзительным голосом перекричавшего всех вокруг: — Грязные Руки вернулся! Поначалу она думала, что это игра помутневшего рассудка, но тело само собой отреагировало на услышанное моментальным вздрагиванием. Тут же Отбросы, что были в помещении, вскочили на ноги и под собственный гомон бросились к лестничному проходу, и тогда Инеж поняла окончательно: ей не послышалось. Он здесь. — Каз! — воскликнула она до разрыва аорты. Но без толку. Крещендо из бесчисленного количества голосов сливался в единый шум, за которым услышать одну её представлялось чем-то невозможным. Увидеть — тоже. На долю секунды, перед тем, как обзор перекрыло цветастое марево скопившихся Отбросов, Инеж смогла разглядеть его. А потом исправила саму себя: не его. Только руку. В перчатке. Кричать, чтобы он услышал, не имело никакого смысла. Она уверена, что даже если Каз и смог уловить именно её окрик в этом гвалте, он нарочно проигнорировал это, лишь бы не срывать самодельный кокон и не начинать надвигающийся разговор. Минута. Две. Пробиться сквозь толпу у неё не вышло. Идея найти Джеспера, быстро затерявшегося в этой ватаге, и попросить, чтобы он привлёк внимание выстрелом, тоже отпадала. В этом нагромождении Инеж старалась высмотреть Каза до тех пор, пока она, не подняв обеспокоенный взгляд на ступени, не увидела в бликовавшем солнечным золотом тенистом углу, что он уже стремительно направлялся вверх и исчезал из виду. Она не увидела его лица, но была уверена: на нём застыло привычное въевшееся в него равнодушие. — Что он сказал? — судорожно обратилась Инеж к Крошке Браю, первому попавшемуся ей из толпы человеку. — Он посылает Ротти к Алану Хакслаю, чтобы заключить важный для расширения бизнеса контракт и… Расширение бизнеса. Контракт. Это всё, что заботило Каза после того, как он провёл два дня в изоляции. Без касаний. Без общения. Без неё. Только он один на один со своими страхами, юлившими вокруг него недругами, у которых он находил ложный покой, и каждый миг те грозились схватить его в свои цепкие лапы, да так, что она больше никогда не сможет его спасти. Более не слушая, что тараторил ей Крошка Брай, Инеж стремглав понеслась к лестнице, одним выверенным прыжком минуя за раз по три ступени. Шаг. Два. Прыжок. Ноги загудели от бега. Всё поплыло в энтропии: звуки, цвета, чувства. Громогласный ропот сливался с могильным молчанием, цветастый игровой зал «Серебряной Шестёрки» увядал в ахроматике длинных коридоров. Трепет, страх и до сошедшие в вечной баталии нерешительность и уверенность, грозили сломать рёбра до рокочущего хруста. — Каз! — вновь крикнула Инеж. Не истлевающая доля надежды неумолимо шептала в ухо, что, быть может, если он услышит её сейчас, то остановится, а потом, отбросив все сомнения, ринется к ней навстречу. Но нет. Постукивание трости об пол только усилилось и отдалялось от неё, лишь побудив Инеж ускориться. Чёртовы догонялки с жизнью. Она не могла снова проиграть! Когда перед глазами замаячила его фигура, хромой поступью подошедшая к двери в комнату и протянувшая обтянутую в перчатке ладонь к ручке, Инеж инстинктивно схватила черенок кинжала и, целясь на ходу, бросила его в полёт. За долю секунды остриё впилось в треснувшую стену в миллиметре от его уха. Каз, стоя спиной к ней, замер. Замерла и Инеж, только чуть погодя неспешным робким шагом приблизившись к нему. И взглянув так, будто молила без слов: «взгляни на меня». — Каз… — тихо, едва шевеление губ, но этого было достаточно, чтобы он услышал её. Он оглянулся на неё через плечо. Как и предполагалось с самого начала: застывшее безразличие в стеклянном взгляде, коим Каз Бреккер некогда встречал каждый новый день. Словно неживая мраморная статуя, каменистое изваяние, не способное ни на какие эмоции. Иногда Инеж думала, что одним своим взором, одним своим стуженным равнодушием, Каз мог бы убить человека. Её — по крайней мере. — Я тебя слушаю. Инеж шелохнулась. От услышанного ей ни лучше, ни хуже, но внутри отчего-то противно щемило, а в чертогах разума, как подбитой птицей, забилось: «и что же теперь?» И впрямь. Что же теперь? Все слова затерялись по пути ко рту, застряли грузным комом где-то в горле и доводили до асфиксии. Ей было, что сказать, что кричать, но внезапно это всё затерялось, кануло в небытие мёртвым зверем, павшим в глубокую яму вместе с ним, в тот роковой день. Глаза Каза сузились, словно в придушенном презрении. В горько-кофейных кольцах радужек просквозила доселе невиданная стужа, точно это и не он несколько дней назад касался её, не он извинялся за старые опрометчивые слова, не он, наперекор отвращению и страхам, целовал ей шрамы. Прежде, чем раскрыть дверь, чтобы воссоздать ещё одну стену между ними, Каз исторгнул утомлённо-раздосадованный выдох.