Касание

      Инеж сокрушённо проводила взглядом его удаляющуюся спину. Мотнув головой и остервенело отогнав прочь все былые смятения, она бегло вытащила кинжал из новообразовавшейся трещины и юркнула за ним в комнату. Без колебаний, без гнетущего скептицизма, что насылал на неё изнурённый от происходящего мозг. Дверь закрылась. За ним и все его — и, впрочем, её тоже — шансы сбежать. Каз, как бы то ни было странно, и не пытался, будто и не в его прерогативе сбегать в такие моменты. Восседающее меж ними затишье беспощадно дробило барабанные перепонки в алый порох… до тех пор, пока с его сомкнутых губ не сорвался индифферентный смешок, и сам он, не мешкая, наконец-то развернулся к ней. Инеж тогда же шелохнулась, но всеми силами стоически терпела любой его громоподобный удар: Каз выглядел так, словно был высечен из ледяного гранита перочинным ножом злостно рокочущих демонов. Не иначе. — Ворваться ко мне в комнату без приглашения, Призрак. Как грубо. Инеж помрачнела. Несмотря на его пробы придать голосу нотки напускной любезности, она с проворностью уловила запертую за семью замками горечь. — Не будь так отстранён от человека, который пытается помочь тебе, Каз, — отбросив минутную растерянность, вымолвила Инеж. — Мне больно видеть, как ты замыкаешься в себе и изолируешься от других. Мне страшно думать, что ты можешь сделать с собой, пока никого нет рядом. — В этом нет нужды, — безучастно отрезал он. — Я пережил первый такой случай, будучи ребёнком. В восемнадцать я точно не попытаюсь сброситься с окна. «Ребёнком рядом с тобой не было никого, чтобы выслушать и поддержать» — прозвучал в голове охваченный сожалением ответ, который она не решилась озвучить вслух. И правда: никому тогда не было дела до беспризорного одинокого мальчика, который до панических атак боялся дотронуться до чужой плоти и привыкал прятать свои кошмары за перчатками. Но сейчас у него была она — та, которой было дело и до него, и до его страхов. Та, которую он всё равно отталкивал. Во внутреннем состязании со всесильным противоречием, зарождающимся из мутной бреши разума, Инеж с навязанной несомненностью подошла к нему. Секунду спустя, когда они были достаточно близко друг к другу, она протянула руку и попыталась осторожно ухватиться за пальцы Каза. Её тут же постигло разочарование: Каз, сменившись в лицо и слегка виновато отведя взгляд, отстранил руку прежде, чем она могла коснуться его. И это чувствовалось как крушение их общего мира, смехотворно-маленького, но такого прекрасного. Глупо, конечно, винить Каза в трусости или в том, что этот поступок истребил последнюю теплившуюся в ней надежду. Слишком больно было в последний раз, слишком страшно, слишком невыносимо, чтобы он рискнул попробовать снова. Инеж проследила за тем, как он, сжимая ладони в кулаки, развернулся спиной к ней и захромал к столу. Будто стены рухнули, но вместо них появилось проложенное издевательски-короткими метрами расстояние. — Я знаю, что ты чувствуешь… как бы банально это ни звучало, — произнесла она ему в спину. Все известные клише, используемые в таких ситуациях, выползали наружу, находя себе место. Каз только хмыкнул. — Порой я тоже чувствую что-то, Инеж, — ни с того ни с сего заговорил он. — Я чувствую, когда люди куда более жадные, чем могут показаться. Или когда человек ради своих целей пойдёт в само пекло, не боясь, что в конце он умрёт. Взять даже тебя: порой я думаю, что могу с лёгкостью угадать, что тебя тревожит или печалит, — ещё один смешок, нахрапистый, достойный бесстыдных Грязных Рук, — но я никогда не вмешивался в этот естественный процесс. Люди либо сами с этим борются, либо в конечном итоге это погубит их. Дай мне побороть это самому. — Или дать этому погубить тебя, — почти осуждающе произнесла она, помрачнев от этой мысли. — Мне это не нравится. — Не погубит. Я выстою. Как и в первый раз, — в сказанном внезапно проскочили нотки раздражения. — После того, как меня кинули на Баржу Жнеца, мне потребовались годы, чтобы побороть это. Может, в этот раз ситуация повторится. — Значит, мы будем бороться с этим хоть год, хоть два, хоть десять. Вдвоём, Каз. — Не выдумывай, — в непредвиденно-беспардонной манере процедил Каз, и она была уверена, что он только что вновь нахмурился. — Ты не должна ждать меня так долго. — Не должна, — уверенно и невозмутимо подтвердила Инеж, до поры до времени не выражая протеста, — но буду. Я обещала, что не брошу тебя. Каз замолчал. Кажется, в этой мертвецкой тиши она расслышала, как на истомлённом и выпущенном сквозь сцепленные зубы свисте он прошептал недовольное «упрямица». Инеж и сама стиснула челюсть, едва ли не кроша зубы в белёсое крошево. — Когда я в первый раз поняла, что ты для меня значишь, — воскликнула она, выждав минуту, — то сказала себе, что не буду пытаться. Никогда. Что в один день мы разойдёмся и я приму наше знакомство как очень долгий сон. Не было смысла драться с тигром без меча, заведомо зная, что проиграешь в этом бою. Каз всё равно молчал, не удостоив её и взгляда. Инеж побудило это продолжить: — Но потом я поняла: смысл есть, как есть и шансы. И поэтому я хочу бороться дальше. За нас. Даже если на это уйдут годы, даже если придётся ждать долго, очень долго, и терпеть поражения, я всё равно готова. — Ты берёшь на себя слишком много, — обвиняющим тоном отрезал Каз. — Не прыгай выше головы, Инеж. Потом будет очень больно падать, а никто и не решит помочь. — Даже ты? — Я могу лишь добить. «Ты делаешь это прямо сейчас», — незримо для него насупилась Инеж, но, проигнорировав тот укол обиды, она снова продолжила: — Я не могу насильно просить тебя сразу же делиться со мной своей болью, Каз. Ты всегда можешь поговорить со мной, когда почувствуешь себя готовым. Я найду способ помочь тебе, как бы ни было тяжело. Я знаю, что тебе нужно время, чтобы побыть одному. Просто… — Инеж прервалась, словно ожидая, что он что-то скажет, — не отталкивай меня. Не разрушай всё то, что мы так долго пытались выстроить. Она услышала охвативший комнату устало-раздражённый вздох, настигший её слух сразу, как эта пламенная речь подошла к концу. Инеж не могла ожидать, что переубедит Каза так запросто. Это было бы утопией, в чаше которой хотелось бы утопиться и не выплывать, а она, как по чьей-то ожесточенной воле, жила в чуждой до сострадания реалии. — Не буду врать, — внезапно начал Каз, глядя куда-то в окно, — я запомню те моменты, когда мы пытались что-то изменить. Это было… кхм… весело. От услышанного Инеж едва ли не вспыхнула неистовым пламенем, который сжёг бы к чертям и её, и его, и всю «Серебряную Шестёрку» с находившимися в ней людьми. Весело. Для неё это было возложенное в руки маленькое мироздание, созданное благодаря их кропотливой работе. Для неё это был луч медового солнца, пробивающийся через курчавые облака и согревающий в яростную зимнюю вьюгу. Для неё это была надежда. Для Каза — ничего, кроме обыкновенного «весело». — Но однажды я сказал, что не пообещаю тебе ничего, — безжалостно-безмятежно произнёс Каз, точно ему и впрямь всё равно. — Ни того, что мы станем нормальной парой, ни того, что я смогу выстоять против своих демонов, ни того, что мы не утеряем то «немного», которое у нас появилось. «А я сказала, что мне не нужны твои обещания». — Я хотел, чтобы ты была готова к тому, чтобы встретить своё будущее, — заключил он. — Я готова. — И к тому, что это будущее тебе придётся встретить не со мной. Ты не можешь винить меня. Я просил не тешить себя лишними надеждами, чтобы потом было не так больно принимать реальность. Инеж грустно улыбнулась, и тогда же, как в злополучном неверии, будто отвергая горечь его слов, нервно усмехнулась. Каз был для неё, пожалуй, одним из самых стойких и целеустремлённых людей, которые не знали ни пощады, ни дефиниции «сдаться», пусть платой за цель и окажется их жизнь. Она не могла поверить, что после всего случившегося с ним он решит сдаться, решит проиграть её. — Ты отпускаешь меня, Каз? — отрешенно спросила Инеж, по-детски боясь сделать шаг к нему. — Вот так вот просто? — Да, — прямо заявил он, добивая с каждой минутой всё сильнее, когда казалось, что сильнее уже некуда. — Помнишь, как по пути к Ледовому Двору я попросил тебя остаться? Инеж помнила. Когда луна, заляпав серебристым маслом рябь морей, обнажила ей его новую сторону. Когда Каз смотрел на неё так, как не смотрел никогда, когда он мало чем напоминал Грязных Рук, потому что вскоре вместо шума воды она услышала его насилу слышное и просящее «останься со мной». Даже тогда она думала, что бессмысленно биться за него, что легче попрощаться с Казом в скором времени, как с невольным другом. — Только через некоторое время я понял, что просить тебя об этом было самым глупым решением в моей жизни. Мне нечего было дать взамен тогда и мне нечего дать взамен сейчас, — выговаривая свою пламенную речь, он махнул рукой в многозначительном жесте. — Поэтому с этого момента мы заканчиваем наши отношения, — или как это называть — ты возвращаешься в Равку и проходишь свой путь либо сама, либо с другим человеком. Любого, которого выберешь. С другим человеком. У Инеж был целый экипаж. Большая часть — юноши, прекрасные и словно вышедшие с живописных картин сулийцы с поджарыми телами, блестящей бронзовой кожей и с вырезанным глубоко внутри рабским почтением, с которым к ней никогда ещё не относились. Многие из них, наверное, были бы рады получить хоть часть той любви, которую она, самой того не желая, против воли, даровала другому человеку. Инеж давно могла отпустить прошлое и сделать вид, что не было в её жизни ни Каза Бреккера, ни дурных чувств к нему. Она давно могла полюбить одного из тех, кто по-настоящему жаждал её и готов был пойти в ад ради неё. Она бы зажила самым счастливым будущим. Но Каз был. Он никуда не исчезал, не являлся ни сновидением, ни игрой воображения, ни другой жизнью, которую ей даровала многолетняя кома. И потому Инеж знала так же, как и то, что цвет равкианского неба по утрам ярко-васильковый: в другом человеке, каким бы замечательным он ни был, она всё время будет разыскивать его черты. — Я… я найду другого, — голос Инеж дрогнул, будто одного не того слова достаточно, чтобы сорваться на рыдания. — Я найду, Каз. Представь это. Вместо тебя будет другой. Я буду с другим человеком. Буду его держать за руку. Буду с ним гулять по деревням. Буду с ним проводить ночи, сидя на кровати и позволяя ему дотронуться меня. Каз посмотрел на неё через плечо, и она заметила, как в его глазах блеснуло раздражение. — Прекрати! — грубо рявкнул он. — Я буду ему говорить, что люблю его! — назло ему нарочито громко воскликнула Инеж. — Сможешь ли ты быть счастливым, зная, что я буду любить не тебя, а другого человека? Прошу, не ври мне, что да. Я не буду счастливой, зная, что где-то в километрах от меня ты остался совсем один. — Тогда пытайся, Инеж! Пытайся! — в незыблемом отчаянии Каз развернулся к ней, и она разглядела расползшиеся по белой склере тёмных глаз линии лопнувших капилляр. — Забудь меня. Представь, что меня никогда не было в твоей жизни. Ты жила ведь как-то до того, как мы встретились. И я жил. Так стань снова тем человеком, который ещё не попал в Бочку. Забыть. Представить, что его никогда не было. Инеж зажмурилась. Куда больше хотелось представить, что всё фальшь, что Каз не говорил ей этого, не просил после всего пройденного сделать вид, будто ничего и не было. Будто не было его. — Ты бы бросил меня в такой ситуации, Каз? — отрешенно спросила она. — Попытался бы меня забыть и заменить другой? Он тут же дрогнул, и на долю секунды Инеж увидела, как сковала его взгляд обыкновенная человеческая боль, то самое человечное, чего ему всегда не хватало. Она позволила ликованию накрыть её, позволило дать надежду на то, что ей удалось найти путь к тому Казу, которого она потеряла двое суток назад. Но надежды те треснули на кровавые осколки, когда его снова забрала в свою власть апатия. — Иногда ты забываешься. Я — Грязные Руки, и бросить тебя, чтобы потом найти замену, мне ничего не составит. «Ложь!» — хотелось до разрыва голосовых связок крикнуть Инеж. Каз даже не отважился искать нового паука после того, как она покинула Кеттердам. Лишь потому, что этот паук не был бы ею. — Я не смогу пробыть ещё несколько суток в Клёпке и знать, что этажом выше ты забился в четырёх стенах и мучаешься, не позволяя помочь тебе. Это была последняя попытка. Последняя часть надежды на то, что он одумается. Но то, что Каз ответил, разрушило её окончательно: — Тогда можешь уже утром уплыть в Равку. ------- Несмотря на то, что в порыве терзавшей агонии ей хотелось броситься в бушующие морские воды и без задней мысли умчаться прочь из этого проклятого города, из выстроенной на жадности страны, чтобы не видеть и не знать больше никого из обитавших тут людей, — ну, может, только Джеспера — Инеж задержалась в Кеттердаме ещё на сутки. Этажом выше — комната Каза. Этажом выше он сам. Соблазн попытаться снова поговорить с ним донельзя велик, но с каждым разом приходилось заглушать его с новой силой. Ночной ветер заставил поёжиться, как и настигшие её назойливые мысли, вьющиеся опротивевшей мошкарой в знойное лето. Инеж хотелось верить, что всё его поведение, все слова, брошенные в тот день — гнусавый шёпот вернувшегося всемогущего страха, что заковал его своими стальными цепями, схватил в цепкие лапы и, предварительно впившись когтями в его изрядно кровоточащие запястья, повторял ему в ухо: «гони её прочь, дай мне забрать тебя полностью». Сидя в столь поздний час и по обычаю подкармливая воронов, Инеж не могла думать ни о чём другом, кроме как о том, что она проиграла. И проиграла она слишком много. «Я вернусь… наверное, — бились мрачные раздумья в голове, пока уверенность разбивалась о скалу смуты. — Есть ли в этом смысл, когда человек, ради которого я обещала приплывать сюда, гоняет меня прочь от себя?» Хмуро оглянув побитые черепицы, на которые падала россыпь хлебных крошек, Инеж чувствовала, как начала предаваться грядущему негодованию: вороны не слетались. Будто насмешка мира над ней, что и птицы оставили её в полном одиночестве. Кроме одной. Увидев того, кто отважился мужественно скрасить её одинокую ночь своим присутствием, Инеж горько усмехнулась и посчитала это за иронию судьбы. Маленький, щуплый, со взъерошенными на спине перьями да чересчур умным для ворона взглядом. — Здравствуй, Каз, — слабо улыбнувшись гостю, она протянула руку, надеясь, что птица не улетит. И не улетела. Только задумчиво посмотрела на её ладонь, забавно склоняя голову то на один бок, то на другой, и подлетела вперёд, вальяжно уместившись в её руках. «Хотя бы этот Каз меня не бросил», — безжалостно пронеслось в мыслях. — Твой человеческий тёзка такой упрямец, — на выдохе произнесла Инеж, бережно поглаживая чёрное оперение ворона, — но я переживаю за него. Очень сильно переживаю. В последнее время у меня входит это в привычку. Каз моргнул, точно понимал её. — Я… — на секунду она обратила взор в глубь комнаты, посмотрела в глаза самой тьме, возродившейся вместе с царствующей в городе ночью, и снова повернулась к птице, — я больше не прибуду сюда. Мы не увидимся с тобой. С ним тоже. Мне… жаль. — Кар! — громко воскликнул ворон. «Святые, я схожу с ума». Дорогой человек больше не хотел видеть её рядом с собой, Инеж совсем скоро покинет эту страну, чтобы больше не вернуться сюда и зажить другой жизнью, а она разговаривала с вороном, который ни поговорить с ней, ни поддержать не мог. Каз повернул голову и окинул изучающим взглядом полупустые улицы Кеттердама. Потом взглянул на неё. И снова на улицу. И снова на неё. «Неужто даже птица решила меня игнорировать?» — Куда ты смотришь? — полюбопытствовала Инеж, и проследив за тем, куда всматривался ворон, посмотрела туда же. И, дёрнувшись, замерла. По залитой лишь слабым золотистым светом ламп улицам вышагивал в неизвестное ей направление Каз Бреккер. Один. Без чьего-то сопровождения. Если же поначалу Инеж изумилась, то уже через секунду почуяла неладное. — Спасибо, что показал, малыш. Можешь лететь, — благодарно обратилась она к ворону, который тут же, будто его дело было сделано, улетел прочь. Инеж же, поправляя скрытые за пазухой кинжалы, одним ловким прыжком незаметно приземлилась на соседнюю крышу. Тогда же, не теряя ни времени, ни очерченную светом ламп фигуру из поля зрения, она решительно устремилась за Казом.