Яд для султана

«Господь послал Своих Ангелов, чтобы они принесли Ему то лучшее, что увидят на Земле. И каждый Ангел принес с Земли дар Богу. Не было лишь одного Ангела. Но вот явился и он и сказал Господу: «Я принес Тебе в дар слезу грешника. Я увидел, как ночью грешник, презираемый всем миром, один горько плакал о грехах своих и молился о прощении. Я взял его слезу и принес Тебе». И Господь сказал: «Это самый лучший дар. Слеза кающегося грешника – драгоценный дар для Меня!» Христианская притча *** Султан Мурад, с грехом пополам благословив брак неуступчивого сына, умер от апоплексического удара прямо накануне свадьбы, из-за чего торжества пришлось отложить. Впрочем, они и так планировались скромными, потому что в столице ещё бушевала эпидемия чумы, хотя и уже пошла на спад. Андриа, точнее, тогда уже Гюльджан, не привыкла сидеть сложа руки и, обладая некоторыми общими познаниями в лекарском деле, лично помогала в лечебницах и вложила в это же дело почти все имеющиеся у неё денежные средства, накопленные из выделяемого ей содержания за всё время жизни в Османской империи, и из наследства, доставшегося от отца. Несмотря на то, что Гюльджан была предельно осторожна, Мехмед грозился закрыть её во дворце на веки вечные за то, что рискует здоровьем, но всё же позволял ей эту вольность. Зато народ, относившийся прежде с недоверием к чужестранке — невесте шехзаде, полюбил её. Эпидемия сильно расширила знания бывшей валашской княжны по медицине, заставила её обзавестись многими новыми полезными связями и очень красноречиво составила ясное представление о системе здравоохранения в империи. Она пребывала на очень низком уровне. Поэтому у несчастья было два существенных плюса. Во-первых, девушка убедила своего жениха, и прежде интересовавшегося медициной, заняться идеей проекта первого в империи медицинского института. И во-вторых, связи с лучшими лекарями страны помогли именно ей раскрыть готовящееся на Мехмеда покушение незадолго до церемонии его официального восшествия на престол. Хатидже-Халиме-хатун, последняя любовь султана Мурада и мать его младшего сына Ахмеда, которому едва исполнилось семь лет, спала и видела смерть старшего наследника престола. У Мехмеда было много врагов, даже в ближайшем окружении, ведь империя была почти раздроблена и каждый мечтал урвать себе кусок побольше, тогда как наследник грезил об объединении, укреплении и расширении государства. Но и сторонников у него уже было немало. В условиях такой нестабильности ему меньше всего были нужны соперники на трон (и без того хватало его дяди Орхана, который всё ещё находился в плену у ромеев и был прямой угрозой престолонаследованию, игрушкой в руках врагов). Поэтому у Халиме-хатун хватило ума понять, что после восшествия Мехмеда на престол её Ахмеда ждёт весьма незавидное будущее… если вообще — ждёт. После смерти Мурада женщина решилась на заговор. При всём своём уме, прозорливости и паранойе, Мехмед, как и почти все мужчины, был склонен недооценивать разрушительность гаремных интриг, и уж тем более едва ли принимал во внимание какую-то глуповатую спесивую наложницу отца, которой повезло родить шехзаде. Он был слишком занят свалившимися на него проблемами, требовавшими моментального решения, сутками не спал. Зато Гюльджан была бдительна и ожидала удара именно с этой стороны. Халиме-хатун планировала заразить молодого султана чумой. Хоть эпидемия уже и шла на спад, от этой болезни был никто не застрахован, и вряд ли кому-то в такой ситуации удалось бы потом выяснить, что это преднамеренное убийство. Гюльджан буквально «схватила её за руку». — Прошу… нет, я умоляю вас… — рыдая, несчастная мать бросилась в ноги султанской невесте. — Не выдавайте меня! Не рассказывайте об этом шехзаде… султану Мехмеду. Мне не жаль моей жизни! Но Ахмед… он его не пощадит. Госпожа, народ благословляет ваше милосердие, так проявите его и к ни в чём неповинному ребёнку! Он же такой маленький! Гюльджан ненашутку колебалась. С одной стороны, она понимала, что Халиме права, и ей было невыносимо жаль маленького Ахмеда. С другой — она так же понимала, что утаить факт покушения было бы очень сложно, а оставлять несостоявшуюся убийцу в нынешнем положении — и вовсе безрассудно. В эту минуту страшного душевного смятения ей вдруг представилось мёртвое тело Мехмеда, покрытое уродливыми чумными бубонами, и сердце её заледенело. — Вы сами виноваты. — холодно отчеканила она, выдернув подол платья из судорожно сжимавших его пальцев рыдающей женщины. — Я хорошо понимаю ваши мотивы, но если приняли решение — имейте мужество принять и последствия. Со своей стороны я могу пообещать только одно: сделать всё от меня зависящее, чтобы сохранить жизнь Ахмеду. Прощайте. Обезумев от отчаяния, Халиме-хатун истошно закричала и набросилась на Гюльджан с невесть откуда взявшимся кинжалом, целясь прямо в сердце. Только выработанные годами рефлексы помогли ей избежать моментальной смерти, но всё же не уберегли от серьёзного ранения. И к моменту, когда Халиме скрутила стража, Гюльджан уже лежала без сознания в собственной крови. Неделю девушка пребывала в беспамятстве, лишь изредка приходя в сознание. И практически каждый раз видела рядом Мехмеда, сидящего у изголовья. Он урезал все свои неотложные дела, которыми доселе не пренебрегал даже ради необходимого сна, чтобы лично следить за её выздоровлением. — Ничего не бойся, моя роза. Я саму смерть разорву на части, если она посмеет посягнуть на тебя. — шептал он, меняя ей компресс, и жуткий холод его неумолимого тона поразительно контрастировал с неожиданной трепетной нежностью его прикосновений. Удивительно: тело её раздирал жар и боль, но душа, полная недолеченнных рубцов, наполнилась светом и покоем. Она вспомнила, как сама, не отходя, сидела рядом с Мехмедом, когда он раненным вернулся с похода, и улыбнулась так тепло, как улыбалась только в далёком детстве. Правда, продлился покой недолго. Стоило ей оправиться, как тут же обрушилась реальность: маленький Ахмед казнён, задушен по приказу султана, а Халиме-хатун от горя повесилась в темнице на собственной одежде. Ещё при первом своём правлении, будучи подростком, Мехмед не скрывал от будущей невесты как неприязни к братьям, которые всегда были ему чужими и росли вдали от него, так и чисто рассудочного намерения избавляться от соперников для недопущения междоусобиц — слишком много таких неутешительных примеров восстаний оставшихся без власти шехзаде знала османская история. Но до сих пор это знание оставалось для Гюльджан чем-то отвлечённым, далёким. Теперь же полное понимание, что ей предстоит связать жизнь с братоубийцей, убийцей невинного маленького ребёнка, наполняло её незнакомым ужасом. Хотелось бежать без оглядки. Но хуже всего была даже не невозможность побега, а то, что ещё сильнее ей хотелось остаться. Вопреки совести и даже разуму — Гюльджан прекрасно понимала, какой будет семейная жизнь с человеком, способным на такое злодеяние. И это при том, что она и сама уже хоть и по мелочи, но частенько предавала его, преследуя интересы родной страны и семьи. Любовь?.. Безумие! Около двух недель она избегала его под любыми предлогами. Боясь даже не столько его, сколько самой себя. Пока однажды ноги сами не принесли её в тайный сад, спроектированный и выращенный лично Мехмедом. Она подошла к нему абсолютно бесшумно, как призрак, без единой внятной мысли или намерения. Будто душа, из которой вырвали кусок, просто притянулась к своей недостающей части. Но то, что она увидела, поразило её, и девушка замерла, не веря собственным глазам. Мехмед часто ухаживал за цветами, тратя на это много свободного времени. Это успокаивало его, вносило гармонию в хаос мыслей и удовлетворяло его развитое чувство прекрасного. И не было бы ничего необычного в открывшейся Гюльджан картине, если бы не… слёзы, медленно катящиеся из чёрных глаз сосредоточенно работающего султана по его нездорово-бледному лицу. Неимоверная усталость и опустошение читалось во всём его облике, а на плечи будто опустилась невидимая неподъёмная тяжесть. Гюльджан знала: стоит ему выйти из своего тайного сада, и никто не узрит даже следа этого мгновения. Мгновения слабости. Возможно, он наденет маску даже перед нею, стоит ей обозначить своё присутствие, потому что таким Мехмеда никогда не видела даже она. И всё же она сделала это. — Цветы, конечно, бывают прихотливы, но не обязательно поливать их ещё и слезами. Мехмед замер, а девушка крупно вздрогнула, когда поняла, что именно она умудрилась сказать. Именно эти слова первым делом сказал ей Мехмед, возвратившись из своего санджака, когда она, раздавленная горем потери отца и Мирчи, беззвучно плакала в этом же саду. От иррационального ощущения сходства ситуаций и фатальной, необоримой связи с Мехмедом сердце будто сжал невидимый кулак. — Жалость тебе не к лицу, моя роза. — прохладно ответил султан, поднимаясь и вытирая испачканные руки. — Если ты здесь только за этим, то лучше продолжай избегать меня. — Жалость?..- вскинула брови; действительно, то было последнее чувство, которое она к нему когда-либо испытывала. — Жаль мне сейчас только шехзаде Ахмеда, которого ты убил. Я боюсь тебя. — Знаю. Зачем тогда ты пришла сюда? — со спокойствием, которое было страшнее гнева, спросил он. Гюльджан честно ответила, невольно ловя его взгляд: — …Не знаю. Несколько секунд он напряжённо смотрел на неё, будто норовя что-то прочесть в её глазах, а затем вдруг подхватил на руки и увлёк в беседку, увитую цветущими лианами. Усадил к себе на колени и крепко обнял — будто поймал в капкан — что было верхом неприличия даже для помолвленных, но волновало Гюльджан совсем не это. Напряжённая, как перетянутая тетива, она буквально разрывалась от противоречивых эмоций, желая залепить пощёчину, оттолкнуть с отвращением, и тут же — стереть следы слёз с его лица, до дикости ему несвойственные, вновь соприкоснуться душевными ранами, будто два кусочка цветного стекла в витраже, идеально подогнанные друг другу острыми сколами. Ничего не говоря, Мехмед измученно прикрыл глаза, прислонился своим разгорячённым лбом к её, и девушка не нашла в себе сил оттолкнуть его. Нерешительно устроила голову у него на плече, и так, в объятиях и молчании, они просидели почти до рассвета. *** Невеста — теперь уже жена — шла по золотому пути в покои султана. Алая фата скрывала её лицо, бледное от осознания, что яства, принесённые им для утоления голода после длинного дня торжеств, уже отравлены. Отравлены — для них обоих.