Родинка, булочка и океан

Связка с одним единственным ключом была спрятана глубоко в ящике, чтобы никто и ни что не смогли его отыскать и изъять. По-хорошему, это было самое важное напоминание о том, что Рэн еще могла тренироваться. Не говоря никому, разумеется. Заветная вещица была пропуском к залу, в который все еще можно было попасть, лишь захоти она этого. В общем, надежда была. Крохотная, ненадежная, не разгоравшаяся ярким пламенем, когда напоминала о себе, но все же хотя бы существовала. Рэн сладко потянулась, крутясь в кровати с боку на бок. Ни о какой пробежке даже думать не хотелось. Нежиться в мягкой кровати под тяжелым одеялом было единственным и незаменимым истинным желанием на утро. Из кухни доносились грохот и разговоры. Рэн медленно спустилась на первый этаж и заглянула к семье, которая в полном сборе завтракала за обеденным столом и бурно обсуждала насущные темы. Точнее, только одну. — Доброе утро! — улыбнулась Рэн и, проходя к своему месту за столом, на ходу потрепала младшую сестренку по голове. Рин дернулась и недовольно вздохнула, поправляя волосы. — Мама, Рэн портит мне прическу! — Я ничего не порчу! — Портишь! — Да ведь нет же! — Мама! — А ну тихо! Рин продолжила кидать в сторону сестры злобный взгляд и демонстративно приглаживала косы руками. И цокала. Громко и показушно, чтобы наверняка вывести Рэн из себя. — Да успокойся ты уже, — не сдержалась девушка от комментария, — Возьми лак и забрызгай им всю свою голову, если не хочешь, чтобы волосы торчали во все стороны. — Рэн, успокойся. — приструнила ее мама спокойным голосом и поставила на стол тарелку с завтраком. — Она все время меня обижает теперь. — насупившись, сидела Рин, бормоча себе под нос. — Рэн, ты сегодня рано. — решил перевести разговор отец, чтобы бесполезная перепалка наконец закончилась. — Ну, я собиралась побегать и хотела проводить Рин на соревнования, но уже не горю желанием, знаете ли. — Мам, она опять начинает! Я не виновата ни в чем, скажи ей! Рин кинула палочки на стол и с громким грохотом отодвинулась от стола на стуле. — Разве я что-то подобное говорила? — искренне не понимала Рэн. — Девочки, успокойтесь. Рин, Рэн и правда не сделала ничего плохого. Прическу мы тебе подправим, если так хочешь, но срываться на сестру нельзя. Младшая хоть и промолчала, но сильнее надулась, как индюк. Рэн даже это позабавило, но во избежание проблем не подала виду. Вместо этого она решила перевести русло разговора к важному событию, которое волновало Рин уже целую неделю и не давало ей спокойно вздохнуть из-за переживаний. Мацуока Рин была девочкой хорошей, с вспыльчивым непростым характером и частенько была падка на эмоции, которые порой ей сильно мешали. Особенно в спорте. Тренировалась она исключительно ради удовольствия, не пытаясь гнаться за успешным успехом, о котором когда-то грезила ее сестра, но когда та получила травму и соревноваться в кругу семьи больше не было толку, Рин решила заняться спортом всерьез. Ведь теперь ее никто не будет сравнивать с сестрой, которая была в фаворитах всю свою жизнь, и ей не придется существовать в ее тени. Потому как Мацуока Рэн, пока ещё действующая чемпионка мира, постепенно забывалась и покидала память как членов по команде, так и жюри. Сама же Рэн частенько не могла понять сестру и корила ее за несобранность и безалаберное отношение к гимнастике, которые не укладывались в ее голове. Она поверить не могла, что они так сильно отличаются. Отчего же Рин так наплевательски всегда относилась к спорту? До недавних пор. После ухода Рэн из клуба, Рин начала тренироваться усерднее, начала добиваться успехов и стала относиться к «хобби» куда серьезнее. Относилась бы она ещё к Рэн более снисходительно и добродушно, проблем бы вообще никаких не было, но увы. — Ты отработала Юрченко с поворотом? — нарушая тишину и громкое жевание Рин, поинтересовалась Рэн вскользь, не поднимая взгляда от чашки с уже остывшим чаем. — Я все время падаю на приземлении. — жалобно простонала девочка, опуская плечи и тыча палочками в остатки завтрака, — Никак, блин, не могу сделать так, чтобы меня не заносило в сторону на нем! Со стороны донеслось покашливание отца, сидевшего за газетой, а мама, протирая чистые тарелки, на миг застыла, прислушиваясь. — Ты поздно докручиваешься, — посмеялась Рэн, чуть склонив голову набок и наблюдая за сестрой, — Попробуй в следующий раз при отскоке начать вращаться в ту же секунду. Тогда при приземлении будешь стоять уже ровно. — То есть начать крутиться ещё на прыжке? — недоверчиво нахмурилась Рин. — Ага. Только не переусердствуй, — усмехнулась Рэн, — а то занесет ещё в сторону. В зале ведь еще опорный стоит у стены… — Это же жутко больно! — громко перебила Рин, хлопнув ладонью по столу. В ее голове было столько негодования, будто сестра только что предложила ей прыгнуть в костер. — Ты не представляешь как, Рин! — Ты… врезалась в стену? — опешила младшая, широко распахнув глаза. Она уставилась на Рэн с выражением ужаса, которое тут же заметила мама. — Было дело. — отмахнулась девушка, — Но это не так важно. Ты сегодня будешь выступать с обычным Юрченко, да? Рин горделиво кивнула и расплылась в широкой, детской улыбке. Мама, до этого молча наблюдавшая за разговором, невольно улыбнулась и тихо произнесла, как бы сама себе: — Ну хоть начала прилагать больше усилий… наконец-то. Отец тоже отложил газету, быстро взглянув на Рэн, затем на младшую. Его взгляд был задумчивым и напряженным, как будто он что-то пытался сказать, но не находил слов. Рэн молчала. Осознание того, что Рин теперь жила этим, что нашла вкус, драйв, азарт, все то, что когда-то горело в самой Рэн, отдавало ледяным уколом под ребра. С одной стороны, она действительно была рада за сестру. Она всегда ненавидела, когда та отлынивала, ныла, жаловалась на растяжки и синяки, считала тренировки пыткой. Рэн завидовала. Злилась. И в глубине души не могла терпеть. Свою зависть она ненавидела даже сильнее, чем ту боль, что осталась после последней травмы. Очевидно, это было эгоистично. Но когда твоя собственная жизнь рассыпается, разваливается, как хрупкая хрустальная ваза, что еще остается? Она смотрела на сестру мягко и ласково. Этот взгляд был единственным, что она могла сейчас дать, чтобы не спугнуть, поддержать, чтобы в этот момент, пусть даже на несколько секунд, Рин почувствовала себя уверенно. Почувствовала, что кто-то рядом верит. И все же внутри у Рэн все сжималось. Было тошно, больно, противно. Притворная улыбка казалась рвотой на губах. Но за этот год она научилась контролировать свои эмоции. Выдерживать. Глотать обиду. Прятать взгляд, если боль проступала в нём слишком явно. Поддержка воодушевляла Рин. Она расцветала под ней, как росток под солнцем. И Рэн это знала. Она знала, что стала примером желанным, болезненным, временами даже ненавистным. Что сестра смотрит на нее не как на близкого человека, а как на соперника. Знала, что Рин ей завидует, хотя завидовать там уже нечему. Когда-то Рэн действительно была великолепной. До падения. До финального, громкого и запоминающегося. Оно стало не просто концом, а точкой невозврата, с которой всё вокруг стало тусклым и размытым. Свобода? Да. Но какой ценой? Мацуока понимала это. Но, черт, как же это бесило. Она слушала про нового тренера Рин, кивала, кидала в воздух сухие советы. Обсуждала ее подруг по команде, как будто всё ещё сама была частью этого мира. И все это было лишь притворством, которое так и не стало ее оружием. Она бы все отдала, лишь бы снова коснуться того, что потеряла. Глупости Рэн было не занимать. Отчаяния и подавно. Она много думала, просчитывала затею до малейших подробностей, выстраивала идеальный поэтапный план в голове и была уверена в себе на все сто двадцать процентов. Если бы не Рин со своими соревнованиями, Мацуока продолжила бы жить спокойно с ноющим в груди чувством тоски, а так будет рисковать, чтобы вспомнить прошлое и забыть безжалостное настоящее. Страх, разумеется, был. Пойманной стать не хотелось, не горела она также желанием быть наказанной и не собиралась вновь идти к врачу или, того хуже, ложиться под хирургический нож. Хватит с нее. Один раз попробовала — не понравилось. Рэн мотала ногами, сидя на скамейке в маленьком парке около аллеи. Раннее утро только-только успело проснуться: тонкие лучи солнца пробивались сквозь густые кроны деревьев, оставляя на асфальте мягкие пятна света. Воздух был еще свежим, влажным от росы, и пах слегка подгнившими листьями. Мацуока снова поймала себя на мысли, что они с Ойкавой не договорились о времени встречи. Видимо, оба положились на интуицию. Наверное, по-другому и быть не могло. — Доброе утро, Рэн-чан! — как и ожидалось, долго Тоору ждать не пришлось. Голос его был как всегда звонким, чуть-чуть насмешливым, и в то же время каким-то слишком радостным для этого часа. Рэн натянуто улыбнулась и помахала парню рукой, оставаясь сидеть на скамейке и не желая начинать пробежку. И мысли то были далеки от нее. Мацуока бросало в жар лишь от одной мысли о своей маленькой скорой шалости и от того факта, что через каких-то пару часов малышка Рин будет бороться за звание кандидата в мастера спорта. Одно лишь воспоминание об этом вселяло тревожный жар, не от волнения, а от глухого раздражения. Горечь вперемешку с гордостью. Ведь сейчас Рин жила ее жизнью. Жила, но не дожимала. И это бесило. Неистово. — Рэн-чан! Девушка вздрогнула и подняла взгляд на нахмуренного Ойкаву, который возвышался над ней, заслоняя часть солнца. Его лицо, как обычно, украшала приторная улыбка, но на этот раз имела привкус легкой обиды. — Ойкава-кун! — ответила Рэн с нарочитой игривостью, передразнивая интонацию. — Эй, я вообще-то не так разговариваю! — Нет, именно так, — засмеялась она, — Эй, Рэн-чан, смотри, я такой офигенный красавец, Рэн-чан, ты лгунья, Рэн-чан, скажи спасибо, что общаюсь с тобой, ведь я такой крутой и добрый… — Эй, Рэн-чан! — Тоору вспыхнул, как всегда легко поддающийся на провокации, и этим лишь сильнее рассмешил девушку, — Ты мне просто забила голову своими издевками, вот и получилось, что я сказал так. Не теряя момента, Ойкава быстро щёлкнул её по носу нежно, но с намерением. Когда она подняла на него карие глаза, покрасневшие от смеха, он уже наклонился ближе, чтобы продемонстрировать свою довольную физиономию. — Со мной опасно шутить. — протянул он, глядя в её лукавые глаза, в которых мелькали искорки дьявольского веселья. — Да с тобой и просто общаться опасно, Ойкава-кун. Тоору протянул Рэн руку — галантно, словно настоящий джентльмен — чтобы помочь ей встать. Однако, как он и предполагал, она даже не подумала воспользоваться этой помощью. Поднялась горделиво сама. Она наверняка тоже помнила тот момент, когда он уже пытался помочь, но получил отказ. — Итак, поддаваться мне нельзя, да? —  специально уточнил Ойкава. — Именно так. Если замечу что-то подобное, сразу же уйду домой. — строго ответила Рэн. Тоору усмехнулся, пряча взгляд на кроссовках, которые пришлось перешнуровать. Ведь будет не здорово, если победу одержит девчонка из-за развязавшихся в процессе шнурков. — Тогда, — он выпрямился и поравнялся с Рэн, — как же там говориться? О, точно! Не отставай, Рэн-чан. Последнее, что видела перед собой Рэн, — лисья улыбка самодовольного одноклассника, которая испарилась с глаз в долю секунды. Как же он порой раздражал. — Эй, подожди! Мацуока сразу сорвалась с места, будто ненормальная, и понеслась следом за Ойкавой, чтобы для начала хотя бы его догнать, но тот, казалось, даже темп сбавлять не собирался. Рэн только и слышала насмешливый голос спереди и колкие «Эй, Рэн-чан, поспеши!», «Не отставай!», «Мне все-таки поддаться?». Ускорившись буквально на пару секунд, Рэн оказалась довольно близко к Тоору и потянулась к нему рукой, чтобы доказать, что она его догнала. И чтобы этот идиот немного замедлился, потому как так быстро бежать девушка не могла. Выносливости больше не хватало, да и адреналин не циркулировал по венам сейчас, когда так был необходим. Ей всё же удалось почти догнать его, когда она схватилась за край его кофты. Материал скользнул под пальцами, и она чуть было не споткнулась, сбавляя шаг. — Значит, ты все-таки признаешь, что проиграла? — находу полюбопытствовал он, мягко подстраиваясь под темп, который был комфортен Рэн. — Давай обойдемся без этого. Если бы ты не рванул в начале, не предупредив об этом меня, я бы не уступила тебе… — Как скажешь, Рэн-чан, — рассмеялся он. Ойкава искоса наблюдал за девушкой, которая теперь не задыхалась от нехватки воздуха в легких, и придерживался ее темпа, все еще крутя в голове мысли о неизвестной травме. Почему-то именно это было самым любопытным в ней. Видимо, из-за того, что Мацуока хранила эту тайну, как зеницу ока и не позволяла даже на йоту приблизиться к ее разгадке. Взгляд у Рэн был сосредоточенным и спокойным, что не могло его не радовать, дыхание по-прежнему ровное, со стороны не кажется, что ее что-то беспокоит. Его взгляд украдкой пробрался на ноги одноклассницы, чтобы убедиться, что с ними все в норме. Раз так, то травма не там. Руки. Сжаты в кулачки. Никаких лишних, неловких движений, лишь монотонные взад и вперед, как у любого человека при беге. Голова? Нет же. Тогда спина. Ойкава неосознанно нахмурился, рассматривая Рэн вдоль и поперек. Вспомнился даже случай на первом уроке физкультуры. Она растирала поясницу. Вот оно. Прямо в точку. Странное, тревожное ощущение, как если бы ты вдруг узнал, что хрупкий предмет, которым ты все это время неосторожно размахивал, на самом деле трещит по шву. Мысль о том, что у одноклассницы могли быть проблемы со спиной, испугала его гораздо сильнее, чем если бы речь шла о травме ноги или руки. — Это бесит. Голос Рэн прорезал его размышления, резкий, как внезапный сквозняк. Ойкава тут же отвел взгляд, будто его уличили в чем-то не вполне приличном. Он перевел глаза на пустеющую аллею, прищурился от света и, не понимая, к чему это, переспросил: — О чем это ты, Рэн-чан? — Ты пялишься на меня. Как маньяк. — Значит, все-таки заметила. — с легкой усмешкой признался он, не скрывая ни мотива, ни намерения, — Я все еще раздумываю над тем, что с тобой случилось. Раз ты не хочешь рассказывать, то не запрещай тогда наблюдать хотя бы. — Все равно ты никогда об этом не узнаешь. — самоуверенно выдала Рэн и усмехнулась. — Спина? — Что? Ойкава убрал с лица привычную, дежурную улыбку. Взгляд стал сосредоточенным, прямым, почти неприлично проницательным. Рэн резко замерла, взгляд стал испуганным, неуверенным. Как если бы он только что распахнул дверь, которую она запирала на все мыслимые и немыслимые замки. Она отвела глаза резко, как от яркого света. В груди что-то екнуло. Как он все понял? Она же не давала ни намека. Ни единого! Или все-таки где-то оступилась? Может, по глупости проболталась? Смотреть на него было стыдно, неприятно и липко. Будто он увидел то, что никто видеть не должен. Она повернулась к нему спиной, будто этим могла вырезать себя из ситуации. — Почему ты такой любопытный? Он молчал. И впервые не потому, что подбирал язвительную реплику, потому что не знал, что сказать. Да, интересно. Да, чертовски хотелось знать. Да, он сгорал от желания распутать этот узел. Но как сказать об этом, не выглядя последним идиотом? — Так это правда? Немного подумав, Рэн развернулась к парню лицом и набралась сил, чтобы посмотреть на него. Даже если ее будет ждать там напыщенный взгляд — плевать. И в этот момент она наконец поняла, что чертов Ойкава Тоору невероятно неоднозначный персонаж. Ни улыбки, ни самодовольного выражения лица, заместо них серьезность и сосредоточенность. — Даже если и так, какая разница? — Пошли. — коротко бросил он и махнул подбородком в сторону, направляясь по дорожке назад. — И куда? — Рэн невольно побежала за ним и обогнала, встав перед парнем и заставляя его остановиться. Он на секунду замер, повертел головой, как будто примеряясь, хмыкнул, приподнял брови и развел руками: — Ну, ладно, можем и тут в принципе этим заняться. И снова улыбка. Та самая. Слегка насмешливая, но уже не режущая. Он ступил через бордюр и опустился на свежую, еще прохладную от утренней росы траву, оглянулся, выжидающе глядя на Рэн. — Что ты делаешь? — растерянно спросила она, оставаясь стоять на краю. — Иди сюда, Рэн-чан, — Тоору протянул к ней руку, пальцы мягко повели в сторону травы, — я не кусаюсь. Рэн закатила глаза, но с тяжелым вздохом все же подошла и села рядом, обхватив колени. — Итак, займемся йогой! — с пафосом объявил Ойкава и звонко хлопнул в ладоши. — Йогой? — с недоверием уточнила Рэн, выпрямляясь. — Ага. Йогой. Раз у тебя проблемы со спиной, то тебе ни в коем случае нельзя ее перенапрягать. Давай займемся растяжкой, раз уж я вытащил тебя на улицу в такую рань. С этими словами он вытянул руки вверх, сцепил пальцы и закрыл глаза, делая глубокий вдох. Затем медленно развел руки в стороны, завел их за спину и начал движение, то ли разминал плечи, то ли просто хотел казаться уверенным. Рэн молча наблюдала. Ни комментариев, ни колкостей. Даже ухмылки. Это настораживало. Ойкава приоткрыл один глаз. Точно, она все еще тут и не сбежала. Более того, сидела с подчеркнуто невозмутимым выражением лица, которое так и просилось стать мишенью для его острот. Мацуока с трудом сдерживала смешок, наблюдая за его искренне нелепыми потугами выглядеть профессионалом в области йоги. Выглядело это почти трогательно. — Чего ты сидишь без дела? — не выдержал Тоору, укоризненно глядя на нее. — Ну ты же предложил все это, — лениво отозвалась Рэн, — вот и руководи. Я — пас. — ее голос звучал насмешливо и чуть устало, но в нем не было злобы. — Видимо, не продумываешь свои действия наперед, — пробормотала она, покачав головой, — И раз уж так, то оставь это мне. Тоору, к ее удивлению, лишь покорно кивнул, словно действительно доверяя ей в этом деле. Ни язв, ни шуток, только внимательный взгляд, ловящий каждое ее движение. Это даже слегка выбило Рэн из равновесия. — Только постарайся расслабиться. Если будешь зажиматься, завтра все будет болеть. Рэн поднялась, отряхнула ладони от прилипших травинок и протянула Ойкаве руку. Он вскинул бровь. — Я, знаешь ли, не такой заносчивый, как ты, — посмеялся Тоору и принял помощь, беря девушку за руку. Она неохотно улыбнулась и, когда парень начал подниматься, выпустила его руку из своей, позволяя тому свалиться обратно на землю. — Эй, Рэн-чан, это было жестоко! — жалобно взвыл он, потирая ушибленный копчик. — А не надо было отпускать язвительные комментарии в мой адрес, — невинно пожаловалась она и следом также сладко добавила, — Ойкава-кун! — Я не так разговариваю! — запротестовал он, возмущенно наморщив нос и поднимаясь на ноги, — совсем не так! Ойкава отряхнул с себя ярко-зеленые травинки, прилипшие к спине, и с мрачной решимостью снова встал рядом с одноклассницей. — Итак, убираем с лица недовольную мордашку и начинаем смотреть вперед, — уже спокойно продолжила Рэн, но, заметив, что Тоору даже не думает подчиняться, добавила строже: — Не на меня смотрим, а вперед! — Ладно-ладно, не кричи, — отмахнулся он, подняв руки в шуточной капитуляции, и послушно перевел взгляд на аллею, покрытую мелкими тенями от листьев. — Итак, ставь ноги на ширине плеч. Правая рука вверх, левая — на пояс. — Рэн оценивающе глянула на Тоору, — Отлично, теперь тянись рукой вверх и наклоняйся влево. Она сама приняла нужную позу, плавно вытянулась в сторону, и с легким выдохом ощутила, как приятно натягиваются мышцы. Посмотрела искоса на Тоору, тот повторял ее движения, но выглядел так, будто собирался либо споткнуться, либо зависнуть в воздухе. Рэн прервала движение, подошла ближе и с легким недовольством положила руку на его плечо. — Расслабь шею, — велела она, — иначе никакого толку. Ойкава судорожно потряс плечами, будто пытался вытрясти из себя напряжение, но мышцы так и остались деревянными. — У тебя зажаты мышцы, что ли? — Не знаю! Я в этом не разбираюсь вообще! — огрызнулся Ойкава, скосив на нее глаза. — Стой и не возмущайся. — Рэн обошла его, став сзади, и положила уже обе ладони на широкие плечи. Она слегка сжала их, проверяя упругость и сопротивление. Под пальцами чувствовалась плотная, напряженная ткань мускулов, как будто парень сжимался всем телом. Когда она надавила на болезненную точку, Тоору резко дернулся вбок и повернулся к ней с обиженным лицом. — Больно? — равнодушно спросила Рэн, почти не скрывая ехидства. — Само собой! Ты же тыкаешь меня своими острыми пальцами! — Потому что ты, скорее всего, ничего не растягиваешь после тренировок. Вот и результат. Если не хочешь чувствовать себя куском железа — растягивайся. А вообще, тебе бы на массаж сходить. — Чтобы меня там так же тыкали? Нет уж! — Ага. — с невинной улыбкой она вдавила обе руки в его плечи с такой силой, что тот выругался и почти отпрыгнул от нее. — Ведьма! — выкрикнул он, отступая. — А ну иди сюда! — приказала она, будто и не собиралась отпускать. — Ни за что! — крикнул Тоору, защищаясь руками, как от огня. — Ойкава-кун! Сам предложил это, так что теперь отдувайся. Он тяжело вздохнул, но сделал шаг навстречу, склонив голову, как провинившийся ребенок. — Только не дави так больше, ладно? — простонал он, прикрывая плечи ладонями. — Хорошо. Тогда еще раз. — Рэн снова принялась давать указания, и Тоору на этот раз молча следовал ее инструкциям. Через некоторое время его движения стали плавнее, точнее. Рэн следила за каждым шагом, поправляла, хвалила, а потом снова усложняла.  Через двадцать минут парень уже выдохся, не то из-за нагрузки, которая падала на тело во время «легкой и незамысловатой» йоги, не то из-за того, что приходилось Ойкаве выполнять упражнения в разы дольше, потому как с первого раза у него мало, что получалось. — А это поза как называется? — запыхавшись, спросил парень, смотря на ветки, усыпанные листьями, сквозь которые продирался вид на чистое голубое небо. — Поза трупа. — Моя любимая. — посмеялся Тоору и повернул голову в сторону лежащей на траве Рэн. Ее глаза были закрыты, в отличие от него самого, она спокойно дышала и легонько улыбалась. Ойкава же успел растерять все силы и, по правде говоря, больше походил на труп, чем девушка рядом. Конечно, ведь не над ней издевались, не прекращая, полчаса! — Зачем ты позвал меня сюда? Тоору неожиданно отвернулся от Рэн, начиная буравить растерянно небосвод, будто надеясь найти среди облаков слова, которых сейчас так не хватало. Свет солнца скользнул по его лицу, делая выражение еще более отстраненным, и в эту секунду он почти жалел, что начал разговор. А взгляд Мацуоки настойчивый, будто сверливший насквозь, жег куда сильнее любого ультрафиолета. Она ждала ответа. Он это чувствовал всем телом, даже не глядя на нее. Что он должен ей сказать? Правду? Если так, то Рэн, без сомнений, на него обидится. Ее доверие было зыбким, словно тонкий лед весной, сделаешь шаг не туда, и утонешь в холодной, отталкивающей тишине. С другой же стороны, она может неправильно его понять, и этим только сильнее запутаются их и без того неясные взаимоотношения. Ойкава, как ни странно, не был трусом. Особенно когда дело касалось людей. От природы он был любознателен, жадный до знаний, до эмоций, до чужих реакций. И самое страшное, что он был настойчив. Что бы ни касалось дела: учеба, спорт, отношения. Он хотел знать все, понимать и владеть. Быть лучшим. Ненавидел оставаться в неведении. И Рэн... Черт, она была для него как черновик на чужом языке, непонятный, но пугающе манящий. Он безумно хотел выяснить о ней хоть что-то. Хоть один факт, любой, и казалось, тогда что-то в нем само собой встанет на место. Казалось, стоит узнать малейшую правду о ней, и он победит. Себя? Ее? Ее тайну? Он сам уже не понимал. А еще Тоору казалось, что Рэн чем-то на него похожа. Сначала он не мог этого сформулировать, но с каждой встречей, каждым остроумным уколом, каждым взглядом украдкой в классе понимание крепло. Она, как и он, играла. Только ее игра была не в показное обаяние, а в отчуждение. Она не боролась за внимание, а гасила его. Не стремилась быть понятой, а, наоборот, делала все, чтобы оставаться непонятым хаосом. Как и он. Только с другой стороны зеркала. И все же… Одноклассница была чертовски плоха в учебе и общении, и в этом они отличались. Хотя, по иронии, именно с ним общение у нее складывалось. Иногда. В спорте, по ее словам, она была среднячком, но он не верил. Потому что видел в её глазах то же, что видел в своих, когда проигрывал: злость. Жажду реванша. Неприятие жалости. Она ненавидела проигрывать. А значит не могла быть посредственной. Просто… что-то мешало. Он выдохнул, опуская плечи. Улыбнулся сам себе, чуть искривив губы. Ну что ж. Раз так хочет знать правду — получит. Возможно, если Рэн сама узнает, чего он хочет, то расскажет что-то о себе. Возможно, тогда он отстанет. Хотя и в это он не верил. — Хочу узнать о тебе больше. — он заметил, как глаза одноклассницы распахнулись от удивления, будто он только что нарушил неведомое правило их взаимодействия, — Ты прекрасно скрываешься, Рэн-чан, но брешь в твоей защите полным полно, поэтому я и хочу узнать правду. Она вздернула бровь, но голос ее остался спокойным, почти ленивым: — И поэтому позвал меня побегать? Не слишком ли глупо? — Ну, вообще-то, я также хотел понять, каково это бегать не с Иваидзуми. — посмеялся Тоору, немного склонив голову, будто извиняясь, — И понял, что это куда интереснее. Хоть и больнее. — Идиот. — с этими словами Рэн поднялась с травы, отряхивая ладони, и села в позу лотоса, будто внезапно вспомнив, что ее спина требует внимания, — Даже если я плохо скрываюсь от тебя, то правду ты все равно вряд ли когда-нибудь узнаешь. — Я уже знаю, какая у тебя травма. — Нет, не знаешь, — перебила Ойкаву Рэн, и в голосе ее на миг проскользнуло что-то резкое, колючее, — Ты знаешь где, но какая именно — нет. Я не горю желанием рассказывать о себе то, что мне не нравится. Какие бы ни были уговоры, я буду молчать до последнего, даже если ты будешь строить у себя в голове догадки, и порой они будут верны. Тишина накрыла их мягким, но плотным покрывалом. Где-то за деревьями пели птицы, проносился далекий велосипед, ветер шуршал в траве. Тоору снова лег на спину и прикрыл глаза. Он ничего не сказал. И это было не поражение. Это больше походило на принятие. Он знал, что она не пустит. Пока не будет готова. Но готова она станет. Обязательно.

***

Рин все-таки влетела в стену, начав вращаться на Юрченко чересчур рано. Зачем-то, глупая, в самый последний момент на соревнованиях решила опробовать совет старшей сестры на практике и с треском провалилась. Ее тело содрало о жесткую поверхность, словно бумагу, а голова с глухим ударом приложилась об пол. Все это выглядело ужасно, и звучали ее жалобные стоны, смешанные с громкими возмущениями. Но вместо сочувствия Рэн только сильнее раздражало такое поведение. Ей казалось, что Рин опрометчиво, почти бездумно сыграла с огнем, особенно когда на кону стояла квалификация. — Ты дура, Рин. — причитала Мацуока, сжав губы и уткнувшись взглядом в диван, на котором сидела вместе с сестрой, — Кто тебя просил делать это во время выступления? Скажи мне, какой здравый человек сделает подобное не на тренировке, а во время соревнований? Гнев жег ее изнутри, не давая опомниться. Сердце билось так громко, будто рвалось наружу, и хотелось кричать еще громче, чтобы Рин наконец услышала и поняла. — Но ты же сказала, что получится! — взвизгнула девочка в ответ, ее глаза уже покраснели от слез, дрожащие руки сжимали колени. — Я сказала, что есть нюансы. И где, скажи, пожалуйста, я говорила о том, чтобы ты пробовала это на соревнованиях? Ты хоть понимаешь, что теперь придется ждать еще полгода, чтобы идти на разряд? — Но ведь ты делала также! — Рин не унималась, голос ее срывался на грани с самой настоящей истерикой, — Почему я не могу также? — И посмотри, где я сейчас! — Рэн замолчала, глядя куда-то в пустоту, будто пытаясь удержать свои мысли на месте, — Что, Рин? Хочешь так же? Тогда, пожалуйста! Колечь себя, сколько душе угодно, но потом не реви, что нихрена не получилось. — Но ведь ты все равно была лучшей… — тихо, почти шепотом, произнесла девочка, и слезы хлынули рекой, смывая остатки надежды. — «Была», Рин. Это и есть ключевое слово. Поэтому больше даже не смей вытворять подобное. Особенно на моих глазах. Если увижу такое, знай, что я на тебе живого места не оставлю. Слова прозвучали слишком резко, словно острое лезвие. Рэн поймала себя на мысли, что могла бы быть мягче, но злость лилась из нее бесконечным, подавляющим, способным затопить весь мир потоком. — А что мне тогда остается делать? — спросила Рин, едва сдерживая рыдания, — Ты в моем возрасте уже выступала на чемпионате страны, а я всего лишь пытаюсь получить КМС. Меня бесит, что ты была такой сильной, и бесит, что я все время позади. — Рин, повторяю еще раз. Посмотри, где я сейчас. Гребанный чемпионат страны ни стоит ни гроша, если потом ты станешь инвалидом. Запомни это раз и навсегда, иначе окажешься там же, где я сейчас. Рэн быстро встала с дивана и пошла к лестнице, чтобы остудить голову наедине с собой в комнате. Напоследок она сказала Рин принять обезболивающее и идти отдыхать. Тем не менее, всхлипы были слышны еще около часа. Рэн лежала на кровати, прожигая потолок сердитым взглядом, мечтая прожечь в том дырку. Снова полки с наградами, снова желание выбросить их все на свалку, снова рука не поднимается сделать это и невесомо зависает над мусорным ведром для бумаг, на дне которого сверкает медаль за последний чемпионат мира. Рэн неуверенно достает ее из ведра и крутит в руке, осматривая со всех сторон. Тяжелая и большая, почти закрывает всю ладонь. И теперь такая, черт, бесполезная. С разочарованным вздохом она поднимается с пола и кладет награду на стол. Замечает на том конспекты одноклассника и совсем не кстати вспоминает о скорых экзаменах. Какая же это все чушь! С каких пор ей приходится учиться в школе, а не проживать свою лучшую жизнь в зале, выкладываясь там на двести процентов? Она листает тетрадь, мельком пробегаясь по страницам совершенно не цепким взглядом, оценивая, сколько всего ей нужно повторить и выучить. К черту. Рэн снимает с себя домашнюю одежду, надевает топ и шорты, поверх спортивные штаны и кофта. Достает сумку, пихает в нее на всей скорости школьную форму ненавистного лилового цвета, на всякий случай ампулу кортизона, заморозку и бандажи. Надо предусмотреть любые последствия. Быстро мечется из стороны в сторону, чтобы взять с собой как можно больше вещей. В телефоне Рэн заходит в Лайн, находит диалог с Кацуми и печатает ей сообщение: «Кацуми-ча-а-ан, если что, для родителей я у тебя на ночевке (^｡^)». «И предупреди об этом Тецуро-куна, а то ему мама тоже может написать». «Целую!!». Что ж, Кацуми подвести не должна была. Если и спросит, надо будет сказать, что Рэн пошла гулять с друзьями из новой школы, а родители ее не отпускали. Как-нибудь она точно выкрутится. — Я ушла к Кацуми-чан! Всем пока! Дверь захлопнулась за спиной. Рэн до конца не была уверена в своей затее, но Рин, ее постоянные напоминания о прошлом, надоедливые, мозолящее глаза медали вынуждали вернуться и попытать удачу в последний раз. Хотелось вспомнить все, чего она лишилась, заново проникнуться атмосферой, почувствовать жажду победы и ощущение свободы. Рэн ехала до спортивного центра гимнастики довольно долго. Раньше они с семьей жили в Токио, когда ещё был резон там оставаться, но после завершения карьеры старшей дочери родители приняли решение переехать в более спокойный район, где у отца были связи с хорошими школами. На улице стоял дубак, хоть и был разгар весны, однако по ночам город окутывал холод, от которого Рэн не могла спрятаться. Ноги сами вели ее к спортивному залу, ключ от которого бренчал в кармане кофты. Вставила, поворот, ещё один. Щелчок. Сердце пропустило несколько больных ударов о ребра, заставляя легкие сжаться в предвкушении. Наконец-то она вновь прикоснется к снарядам. Вернет себе прежнюю любимую жизнь. В зале было очень тихо и темно. Выключатели находились у самого входа в зоне наблюдения. Рэн помнила, за что отвечал каждый из них. Дрожащими пальцами она потянулась к стене и щелкнула одним из них, после чего зал запоздало осветил тусклый свет по краям, не выдававший нахождение посторонних в нем. Мацуока осторожно, в какой-то степени и вовсе боязливо ступила на ковер для вольных упражнений. Постояла на нем минуту-другую и рухнула счастливая на него всем телом, пялясь в потолок. Прекрасно. Спокойно. До одури невероятно. Рэн стащила с себя спортивные штаны и кофту, оставаясь в топе и шортах, и достала из дутой сумки плеер с наушниками. Начнет она с вольных. Потом прыжок, где обязательно исполнит Юрченко с поворот на семьсот двадцать градусов и не врежется при этом в стену. Затем бревно, а уже после злосчастные брусья. Она посмотрела на ненавистный снаряд, который когда-то обожала больше остальных. Подойти к нему было страшно, перед глазами тут же вспыхивали кадры с чемпионата, после которого она уехала из спортивного центра без сознания на скорой. Однако, это уже было давно. За полтора года, которые Рэн не посещала зал, страх постепенно отступал, лишь изредка о себе напоминая. Она покрутила головой и сосредоточилась на вольной программе. Итак, наушники в уши, плеер прикрепить к поясу шорт и в бой. Казалось, этого достаточно, чтобы начать и делать. Просто начать и делать. Делать. Начать и… бросить. Рэн стояла на месте, не зная, как подступиться. Ноги вероломно прибило к ковру, не позволяя ступить шаг. Отчего так страшно? Почему вдруг все тело начало сладко ныть, требую немедленного ухода домой? Чтобы окончательно не спугнуть себя собственной неуверенностью, Рэн постепенно разминалась. Все до банальности просто: наклоны головой, вращение корпусом, растяжка рук и ног, шпагаты, разминка спины. Та неприятно покалывала, но не вызывала ощущений нестерпимых. Жить было можно, а значит, можно было и тренироваться. Для начала Мацуока выполнила простую связку — рондат-фляк-сальто. Уровень третьего взрослого был пройден успешно. Усложнила упражнение, заменив последний элемент на бланш. Преодолела и второй разряд, и тогда поняла, что способна на все. Даже если и упадет, то поднимется и со второй попытки наверняка все сделает безошибочно. На паузе стояла «Grand Guignol» из вольной программы. Стойка в третьей четверти ковра, стартовая поза и улыбка, словно на соревнованиях, необходимая для привлечения внимания членов жюри. Рэн двигалась куда легче и раскрепощеннее, нежели раньше. Не то из-за отсутствия гнета со стороны, не то слишком давно не исполняла свою любимую и последнюю поставленную программу. С непривычки руки немного дрожали, но только если всмотреться очень внимательно. В зале не было ни звука, только лампы жужжали в тишине и воздух стоял так, будто боялся потревожить. Судей нет. Зрителей нет. Только ковер, ровный и жесткий, и собственное дыхание Рэн. Музыка начинается едва заметно, как будто кто-то шепчет вдалеке. И она идет не спеша, будто прислушиваясь к каждому шагу. Крайне неуверенно и робко, боясь, что в эту же секунду все может закончится. Первый разбег. Первый прыжок. Гулкий стук сердца и замертво прекратившее работу дыхание. Двойное сальто назад с поворотом. Когда-то Рэн делала это с легкостью, почти без мысли. Теперь же считает каждую фазу движения. Разбег, отрыв, воздух. В полете она чувствует, как позвоночник чуть сжимается, не больно, но инстинктивный страх присутствует по вине разума. И все же она крутится, сжимается в плотную группировку, делает два поворота, и вот ноги наконец касаются ковра. — Черт… Рэн шипит на плохое приземление, вынуждающее упасть. Не докрутилась. Она делает шаг в сторону, чтобы не свалиться на ковер всем телом, но все же касается пола левой рукой, чтобы наверняка устоять. Грудь вздымается. Она не улыбается, но в глазах что-то загорается. Получается. Не так хорошо, как раньше, но тело все еще помнит. Следом танцевальная связка. Рэн легко отходит в сторону, корпус мягко качается вперед, и прыжок в полный шпагат, ноги расходятся широко, в воздухе поворот, и тут же второй, с поворотом на полтора круга, с четкой позицией ног и вытянутыми руками. Плавно, не прерывая движения, она приседает, уходит в поворот на одной ноге, два поворота в положении «волчок». Музыка усиливается, заглушая все сомнения и неоднозначные мысли в голове. Она переходит к следующей диагонали. Тройное сальто назад. Рэн опаздывает с бегом, переживая за то, что может повлечь за собой именно этот элемент. Пусть и не вовремя, но она все же делает разбег, снова толчок, снова тишина в воздухе. Один оборот, второй, третий. Приземление выходит куда жестче, чем ожидалось, Рэн, впав в мимолетную панику, слишком рано расслабляется и оступается, подворачивая ногу. Только на мгновение опускает глаза, будто проверяет: все ли цело, и, тихо выругавшись матом на непослушную ногу, переводит взгляд вперед. Мацуока выпрямляется, делает прыжок с отклонением корпуса назад, будто тянется к небу, и тело, несмотря на усталость и покалывание в лодыжке, слушается. Рэн почти не дышит, инстинктивно двигаясь к последней, заключающей диагонали. Двойное сальто назад в группировке. Не самое трудное из возможных, но сейчас оно, как долгожданный финал. Рэн разгоняется, чувствует, как ноги слушаются, хоть одна из них и испытывает неприятные ощущения, как дыхание становится ровным, как внутри, все, от сердца до кончиков пальцев, будто сливается в одно движение. Взлет. Сальто. Приземление. Стойка. Музыка замирает. Она остается стоять на месте и смотрит вперед, то в пустоту, то в стену и понимает, что программа закончилась. Тут же начинает слышать свое сбившееся дыхание, ощущает всем телом усталость и приходит в себя только после того, как в наушниках начинает играть задористый опенинг из недавно просмотренного аниме. — Ладно, Рэн, хватку ты почти не растеряла. — хвалит Мацуока сама себя, — Еще бы приземлилась адекватно на тройном и цены бы тебе не было. Поясницу потянуло, но после пары болезненных наклонов к боли девушка привыкла. Вот бы нога еще не ныла, но с первого раза идти на программу мирового уровня было отчаянной и крайне глупой затеей. Удача на вольных воодушевила до безумия. Удалось даже Юрченко с двумя с половиной оборотами исполнить и с третьего раза ровно устоять на ногах. Бревно прошло не так сладко. Рэн выползла со снаряда почти без сил и без желания переходить к брусьям, с которыми отношения у нее были, мягко говоря, натянутые. На перевороте с сальто назад согнувшись травмированная нога подломилась в самый неподходящий момент, Рэн с пушечным грохотом упала на бревно коленом, следом сваливаясь на пол. И так было несколько раз. Бедная нога была окончательно добита на предпоследней неудачной попытке выполнить связку, когда тело перестало уже слушаться настолько, что девушка перекрутила сальто и спиной приложилась к снаряду, еще и ударившись головой. Неприятно. Еще и жутко больно. После первого падения Рэн лежала на полу, смотря в еле освещенный потолок спортзала. Будто бы никогда отсюда и не уходила. Когда только тренировала сальто согнувшись также падала бесчисленное количество раз и подобно этому разу сдирала кожу на бедрах и руках при падении в кровь. Да уж, не растеряла хватку. Зря только надеялась. Через пять применений холодного баллончика с заморозкой тупая боль поутихла. Рэн ударила себя по колену, чтобы понять, чувствует ли оно ещё что-то, и, когда выругалась на себя же саму, достала баллончик ещё раз и без чувства меры разбрызгала содержимое на всю ногу. — Проходи уже, ну же! Бесишь, блин! Она устало вздохнула, лежа на ковре, развернув голову на брусья. Колено с лодыжкой, черт бы их побрал, болят, спина, сволочь, ноет. Хочется сдохнуть, лишь бы не чувствовать этого всего, но почему-то желание одолеть страх перед последним снарядом оказывается куда сильнее и настойчивее. Просто давно не соревновалась. Вот и все. Медленно Рэн подходит к брусьям и касается нижней перекладины руками. Пока что не страшно и не больно. Пугает лишь то, что упади она снова, скорая не сможет отвезти ее тело в больницу. Раз так, надо просто не упасть. Не думая и не сомневаясь, чтобы случайно не ступить назад, Рэн решает исполнить начальный вход на снаряд. Ей всего-навсего требуется с пружинного моста выйти в стойку на руках на нижней перекладине. Мацуока надевает наладонники, крепко прижимая те к рукам, и опускает их в подложку для магнезии, чтобы не слететь с брусьев слишком рано. Она прожигает взглядом деревянную перекладину, наклоняет голову вбок, чтобы оценить расстояние для прыжка и делает глубокий вдох, отключая разум. Разноуровневые брусья оказываются самым сложным испытанием, которое не осиливается даже с десятого раза. Рэн сжимает в тисках маты, когда вновь оказывается упавшей на них, и беззвучно кричит в ткань не то от досады, не то от боли. Ноет каждый сантиметр тела, начиная от головы и заканчивая кончиками пальцев. Рэн бьет рукой по мату и через силу заставляет себя встать на уставшие ноги. Делает очередной разбег, в горизонтальном положении выполняет поворот на девяносто градусов и хватается руками за брусья, чтобы не упасть. Правая рука соскальзывает, потянув все тело вниз за собой, и тогда Мацуока разочаровывается до такой степени, что сил не остается даже на банальную группировку, которая могла бы помочь избежать неприятного падения. Рэн чувствует, как лицо сначала обдает холодом, а затем оно начинает гореть, и в последний момент ее тело падает на жесткий ковер именно на спину, выбивая из легких весь воздух. — Твою мать… — она кашляет и поворачивается на бок, прижимая колени к груди. Вот уже помимо ног и рук начинает свирепо болеть и спина. Вспышка боли, как электрический заряд, берет в заложники все тело, не позволяя пошевелиться. Рэн замечает, как начинает бесконтрольно плакать, сама не зная из-за чего. Жгучие слезы бегут по щекам, из-за которых все лицо начинает щипать. Она смотрит на снаряд снизу вверх и понимает, что перед глазами стоят только непреклонные падения, с которыми нет средств бороться. Рэн тянется к лежащей рядом сумке и достает баллончик, трясёт его, что есть силы, и распыляет заморозку уже не на ногу, а на спину, чтобы хоть немного прийти в себя. Спустя минут десять боль постепенно начинает утихать, а силы — понемногу возвращаться. Она дает себе три попытки на успешное выполнение. Если не получится, Рэн уйдет из зала и больше никогда в него не вернется, иначе же выполнит гребанного Туккера и закроет гештальт, возвращаясь к своей новой жизни. Первая попытка — сиюминутное падение из-за ошибки в координации. Вторая — слишком поздно начала вращаться. Рэн никогда не была так сосредоточена. Тело вопило об отдыхе, разум твердил одуматься и не гробить жизнь дальше, но все остальное требовало выполнить чертов элемент и признать, что она еще на что-то способна. Третья попытка также не увенчалась успехом. Рэн идеально вошла на брусья, руки не соскользнули, но спина не выдержала нагрузку и предательски не смогла удержать стойку на руках, из которой можно было бы сразу выйти на Туккера. Успев развернуться при падении, Мацуока приземлилась на ноги, держась за нижнюю перекладину руками, и приложила к ней голову, чтобы отдышаться. Это можно было считать наполовину успехом. Туккер дался только с девятой попытки. Все предыдущие влекли за собой очередные падения, удары руками по брусьям и лицом об маты, что лежали под верхней перекладиной. Да и спина больше не подводила в ответственные моменты, заморозка пришлась совсем кстати, хоть и ее содержимое верно подходило к концу. После Туккера перелет обратно с поворотом, выход на верхние брусья, Малони , за ним Ткачев и пак-сальто, и после тройное сальто назад с поворот на соскоке. Последнее добить так и не удалось. Колено молило о пощаде, и Рэн послушно прислушалась к разуму и оставила элемент в покое, чтобы тело наконец выдохнуло. Желаемого результата она получить так и не смогла. Отдыхая на матах под брусьями, девушка прокручивала в голове свое падение на Туккере и поверить не могла, что спустя полтора года ей все же удастся его повторить. В спорт ей не вернуться, сомнений нет, но вспомнить, как все было раньше, удалось. Напрягали только мысли о том, что со спиной проблемы могут только усугубиться, но она дала себе обещание, что это был первый и последний раз, когда она вернулась в зал и почти выполнила программу, которая даровала ей золото на чемпионате мира, ту самую медаль, которая не так давно ещё лежала на дне мусорного ведра, а теперь спокойно и тихо ютилась на шее Рэн, где ей и было самое место.