Родинка, булочка и океан

Коридоры школы начали постепенно затихать, словно волна схлынула, оставив после себя редкие шаги, приглушенные разговоры и случайные хлопки дверей. Последний урок закончился, и Аобаджосай постепенно погружалась в вечернюю дремоту. Лишь спортивное крыло, как обычно, оживало ближе к вечеру: там, среди пота, громких голосов и стука мячей, находили приют те, кому было мало просто учебы. Раздевалка встретила Ойкаву запахом хлопковыми тканями, пропитанными дезодорантом. Металлические шкафчики издавали глухой звон при каждом касании, скамьи скрипели под телами игроков. Он вошёл первым, чуть быстрее обычного, с бутылкой воды в руке и сумкой, небрежно свисавшей с плеча. Оглядевшись, увидел Иваидзуми. Тот уже сидел у дальней стены, сняв рубашку и забинтовывая пальцы. — Ну, — без прелюдий начал Хаджиме, не глядя на него, — ты знал? Ойкава застыл, словно его неожиданно ударили по лицу. Ни привет, ни как дела. После встречи у учительской не было особо времени, чтобы все обсудить. И Тоору, если честно, был этому даже рад. Не пришлось нагло врать друзьям, говоря, что он, как и Хотару, ничего не знал. Он моргнул, прислушиваясь к собственному сердцу, и, будто поняв, что смысла притворяться уже нет, бросил сумку на скамейку. — Ты о чём? — О Рэн-сан, — сказал Иваидзуми, теперь посмотрев прямо в глаза. — О том, что мы услышали в учительской. Не то, чтобы ты был слишком поражен новой информации. Ты знал? Между ними повисло молчание, будто воздух вдруг стал плотнее. Ойкава прошелся вдоль лавки, опустился на скамейку рядом, растёр лицо руками и только потом ответил: — Немного, — сказал он устало, будто бы и не хотел говорить, — Наблюдал за ней как-то во время пробежек, потом этот ужин. Помнишь, как она приходила ко мне за конспектами? — Твоя мама тогда сказала, что вы «отлично провели время». — Иваидзуми приподнял бровь, — Так вот оно как? — Не выдумывай, — Ойкава засмеялся, откидываясь назад и сцепляя руки за головой, — Мама вечно пытается быть гостеприимной. Рэн-чан тогда просто зашла, и да, осталась поужинать. Разговор за столом — все, что ты хочешь знать? Иваидзуми кивнул, опустив глаза, и начал теребить в руках бинты. Он что-то пытался понять, но, кажется, не находил нужных слов. — А ты у нее спрашивал? — Что? — Ну, про спорт, травму, все это. Тоору на секунду задумался. Да, он спрашивал, даже слишком много, вот только ответов не получал. — Узнал только, что она занималась когда-то. Сказала, что успехов особо не было, а про травму я узнал случайно. Рэн-чан на эту тему не особо разговорчивая. — Ойкава потянулся за бутылкой с водой и, сделав глоток, пожал плечами. — И тебя это, разумеется, утроило. — в голосе Иваидзуми проскользнула насмешка.  — Ага, вполне себе. Если бы я продолжил допытывать Рэн-чан вопросами, лишился бы еще одного напарника по бегу. Потому что с тобой я начинаю терять веру в человечество. Иваидзуми фыркнул. — Знаешь, для человека, которого врачи посадили на скамейку за «перенапряжение», ты очень активно ищешь мне замену, — поддел Иваидзуми, бросая в него полотенце, — Еще и верного друга променял!  — Я вообще не перенапрягаюсь! — он кинул обратно полотенце, прилетевшее ему в лицо, — Вчера мы занимались йогой, так что я более, чем придерживаюсь наставлений врача. И ни на кого я тебя не променял!  Ойкава демонстративно мотнул головой, давая понять, что он оскорблен недоверием Хаджиме. Иваидзуми почему-то молчал, не собираясь отвечать хоть что-нибудь на признание. Тишина постепенно начала давить, вызывая напряжение. Тоору приоткрыл глаза и вскользь глянул на друга, который со странным взглядом и кривой улыбкой смотрел уже в ответ на него. — Повтори-ка, чем вы еще раз занимались? — Сиди бинтуй пальцы дальше, Ива-чан. Дверь хлопнула, и в раздевалку ввалился Матсукава, за ним Куними и Ханамаки. Они шумели, смеялись над какой-то глупостью, но, заметив два силуэта, напряженно сидящих в глубине раздевалки, слегка замедлили шаг. — Опять семейные разборки? — бросил Матсукава, потирая шею, — А мы думали, сегодня будет мир. — У вас все хорошо? — невинно уточнил Куними, словно его это в действительности волновало, — Или капитан снова в драме? — Да все нормально, — буркнул Иваидзуми, хотя глаза выдавали, что произошло нечто, что вызвало у него эмоции отнюдь не негативные, — Просто кое-кто сильно загнался, потому что не может перестать думать о чужих делах. Даже Куними прислушался, на пару секунд замирая в ожидании продолжения разговора. Его редко волновали дела посторонних, но именно сейчас он почему-то слегка заинтересовался. — О чужих, — с издевкой повторил Ойкава, — Ты это себе скажи, Ива-чан! Кто сидел со мной под дверью учительской до самого конца? — Потому что ты не ушел! — огрызнулся Иваидзуми. — А я же знаю, что может случиться, если тебя оставить одного. Еще и с Хотару!  — Романтично, — сказал Киндаичи невзначай и прошел к своему шкафчику, находу стаскивая с плеча спортивную сумку. — Тихо, — бросил Иваидзуми, — Не начинайте. Ойкава, закатив глаза, натянул майку и шумно выдохнул. Пару минут он буравил взглядом, наполненным вниманием и сосредоточенностью, свои руки. Хотелось, как можно скорее, полностью посмотреть видео с незапланированной тренировкой Рэн, и вдоль и поперек прошерстить интернет, углубляясь в поиски новой информации о Мацуока. Ему казалось, что это может быть полезным. Почему-то. — Иваидзуми, так что произошло? — между делом поинтересовался Матсун, искоса поглядывая на серьезное выражение лица капитана так, чтобы кроме Хаджиме его никто не слышал. — Запал кое на кого видимо. Матсукава удивленно посмотрел на Ойкаву, сидящего в одной позе уже несколько минут. — И кто это? — уже тише спросил он. — Одноклассница, Мацуока Рэн. Голос Иваидзуми был довольно громким, чтобы его услышали даже Куними и Ханамаки, разбирающие сумки в другой части раздевалки. Макки воспылал, когда услышал имя и фамилию той, о которой с самого утра трещала без умолку вся школа. Его любопытству не было предела и он, не сдерживаясь, оживленно спросил:  — Это та, которая вломилась в спортивный зал в Токио?! Тоору неожиданно вернулся в реальность, смотря на команду, которая прожигала его взглядом нетерпеливым и ехидным, вызывая ни что иное, как смущение, вперемешку с возмущением. — Ива-чан, хватит с тебя домыслов! Будь это правдой, я уже был бы женат раз двадцать! — О, так вы тоже слышали уже о видео? — с привычной отрешенностью спросил Куними, не отрываясь от спортивной формы, — Как я понял, у нее был ключ, поэтому ничего страшного в ситуации нет. — Еще бы! — воскликнул Макки и сложил руки на груди, — Так что, наш капитан запал именно на нее? Ойкава выпрямился, медленно втянул воздух, словно сдерживая порыв сарказма. Его движения были четкими, но чуть напряженными, правая нога как некстати все еще отдавала тянущей болью, даже если он не подавал виду. — Ива-чан, что ты натворил? — Ойкава удрученно склонил голову и закрыл ее руками, чтобы не слышать разговор, в котором не было ни толики правды. — Тогда залипай поменьше, если не хочешь, чтобы люди неправильно тебя поняли. Они все замолчали. В воздухе повисло ощущение чего-то неловкого, как будто стали свидетелями чужой драмы, но не имели на это права. Тоору почувствовал, как у него на затылке скользит холод. — Ладно, ребятки. — Ойкава хлопнул в ладоши и улыбнулся, закрывая глаза, — Закончили обсуждать школьные новости и двинулись в зал. Он прошел через раздевалку, не убирая с лица привычную улыбку, направившись на выход. — Что это с ним? — шепнул Матсун на ухо Хаджиме. — Я свое предположение сделал, остального не знаю.  Иваидзуми в крайний раз взглянул на силуэт у выхода, пока тот не скрылся за дверьми раздевалки. Он тяжело вздохнул и наконец забинтовал оставшиеся пальцы, параллельно слушая разговор остальной команды. Не сказать, что он взаправду верил в то, что выдал Матсуну, говоря, что его другу кто-то понравился, просто хотелось посмотреть на реакцию и убедиться либо в праведности своих домыслов, либо же их опровергнуть. Как ни странно, не удалось сделать ни того, ни другого. Иваидзуми знал Тоору уже давно, частенько мог понимать его эмоции и чувства, считывать его мысли, если тот закрывался или недоговаривал правду. С Рэн было также. Слишком уж Ойкава спокойно все воспринял, в то время как носится за ней, как умалишенный. Посему иной причины он не видел. В зале пахло воском и вымытым полом, теплым пластиком мячей и потом. Все, как всегда. Но что-то в воздухе все равно было другим. Может, потому что внутри Ойкавы все бурлило. Этот момент за целый день был самым приятным, который позволял успокоиться и ненадолго выдохнуть. Было бы также здорово, играй он, как и все остальные, чтобы очистить голову от назойливых мыслей, но травма все еще давала о себе знать в самые неподходящие моменты, из-за чего приходилось быть лишь наблюдателем. Мячи уже скакали между игроками, тренер ждал у сетки, записывая что-то в блокнот. Ребята начали разминаться. Бросали мяч в стену, тянулись, отрабатывали подачи. Он сидел на скамейке в тренировочной форме, с кинезио-лентой, уже привычно приклеенной к колену, и пытался не выдать, как его выворачивает от бездействия. На площадке играли остальные. Быстро, слаженно, ритмично. Иваидзуми выкладывался, как всегда. Он будто чувствовал, когда Тоору на него смотрит, и с удвоенным усилием принимал мяч, резко менял направление, бросал передачи в прыжке. А Ойкава… просто сидел. Пятился умом по краю корта. Он скривился и откинулся назад, приподняв лицо к лампам. Горели ярко, почти ослепительно. Как тогда, на турнире. Когда слишком сильно хотел победы и перегорел. Тело дало сбой, как и предупреждали врачи. — Хей, капитан без команды, ты точно не хочешь просто комментировать игру? — раздался голос сбоку. Иваидзуми подошел, взмокший, с полотенцем на плечах и довольной ухмылкой. — Не начинай, — без злобы буркнул Ойкава, — Я вообще-то страдаю. — Страдание — твоё второе имя. Сначала страдаешь, что нельзя тренироваться. Потом, что тренируешься слишком мало. А потом, что все вокруг не страдают с тобой. — Ну прости, что я слишком многогранный, — отозвался Ойкава с притворным вздохом и картинным взглядом в потолок, — В отличие от тебя, господин «удар-удар-подай-удар». К ним подошел Киндаичи с мячом. — Эй, капитан, мы отрабатываем подачи. Может, разомнешь голос? — Или просто будешь ныть, что ты лучший, но тебе нельзя, — вставил Куними мимоходом, поправляя наколенники. — А вы оба просто не можете без моего очарования, — отозвался Ойкава, расправляя плечи, — Но ладно, буду вашим симпатичным тренажером. Только если после тренировки кто-то принесет мне молочную булочку. — Он еще и условия ставит, — усмехнулся Макки, — Надо было тебе золотую лавку поставить, раз ты теперь просто сидишь и сияешь. — Вы ревнуете, — заключил Ойкава и встал. Его движения были по-прежнему аккуратными, чуть сдержанными, но в них чувствовалась жажда движения. Он хотел бежать, прыгать, отбивать, бросаться на мяч. Он хотел быть снова внутри игры, а не рядом с ней. Он прошел вдоль площадки, наблюдая, давая короткие советы, временами даже неосознанно поднимал руки, будто готов поймать мяч. Один раз он всё-таки бросился к нему, почти поймал и тут же отпрянул, сжав зубы. Колено отозвалось резью. Ему тут же сделали выговор. — Ойкава! Я же говорил: не перегружайся! — крикнул тренер от сетки, — Сиди и наблюдай, если не умеешь себя сдерживать! — А может, мне вообще не приходить? — с досадой бросил Тоору, — Вы ж хотите, чтобы я тут просто как муляж стоял. — Ты — капитан. Присутствие важно, — ответил тренер, не повышая голоса, — А играть начнёшь тогда, когда врач разрешит. Пока что думай головой, а не больным коленом. Тоору замолчал. Он чувствовал, как в груди что-то заворачивается в тугой клубок. Боль не физическая, но такая, что будто воздух становится гуще и не позволяет сделать даже жалкого вдоха. Иваидзуми, заметив перемену в его лице, подошел чуть ближе и тихо сказал: — Я знаю, что ты на скамейке чувствуешь себя мертвым, но лучше сейчас подождать пару недель, чем потом месяцы. На площадке вновь закружился мяч. Команда смеялась, одни стучали по полу, другие в шутку ругались. В этом шуме было что-то живое, настоящее. Ойкава молча смотрел, как Матсукава подает, как Ватари спотыкается, как мяч летит снова и снова. И в этом цикле, в этом круговороте людей, движения и времени он вдруг ощутил почти детское спокойствие. Может, не все было под контролем, но хотя бы что-то в этом мире оставалось неизменным — дружба, мяч, старая форма и голос Иваидзуми, немного раздраженный, но всегда звучащий рядом. И этого, на какое-то время, было достаточно. После тренировки, когда последние отблески дневного света покидали город, Ойкава наконец закрыл дверь своей комнаты. Его тело на удивление устало, колено сладко ныло от неудачной попытки словить мяч, и разум все еще не мог расслабиться. На столе перед ним стоял открытый ноутбук. Стоило лишь открыть диалог с одноклассницей, как желанное видео всплыло бы перед глазами. Он сделал это не сразу. Ещё пару минут сидел, глядя в окно на тихую улицу, где постепенно зажигались фонари. Внутри всё было спокойно, однако в голове беспорядочно крутились мысли. И непонятно, отчего именно. Наконец, пальцы решительно нажали на кнопку воспроизведения. Из динамиков послышался шум, какой возникает при переключении телевизора на не ловящий сигнал канал. Экран ожил, демонстрируя цветную картинку Токийского гимнастического центра. Снаряд был плохо освещен, позади него сложно было что-то разглядеть. Рэн появилась в кадре с сумкой на плече, той самой черной, с какой пришла в школу сегодняшним утром. Она прихрамывала, на лодыжку, как и на колено, был надет бандаж. Одной рукой она держалась за спину, другая несла, сжимая пальцами, баллончик. Девушка долгое время стояла перед брусьями, не решаясь даже к ним прикоснуться, затем сделала уверенный шаг вперед и опустила обе руки на перекладину, сжимая ее пальцами. Сумка полетела на пол, на руках неожиданно оказались приспособления, названия которых Тоору знать не знал, и Рэн начала решительно выхаживать вокруг снаряда, двигая маты, проверяя брусья, выставляя вперед помост. Ойкава вздохнул, уперевшись подбородком о руку. Рэн сделала небольшой разбег, запрыгнула на помост и начала лететь к снаряду. Ее руки коснулись нижней перекладины, а затем тело унесло вперед, и она упала на пол, туда, где матов не было. Звук удара спиной о пол больно резанул по ушам. Тоору скривился от неожиданности и тихого надрывистого вдоха, вырвавшегося из груди при падении. Рэн пролежала на полу несколько минут, с ее губ слетали тихие стоны, тело продолжало лежать, изредка пытаясь пошевелиться. А затем все повторилось по новой. Она делает наскок, полет, касание, падение. Это повторялось несколько раз, пока очередная попытка не заставила Рэн от бессилия прижаться к полу и свернуться в клубок. В наушниках послышался плач. Сначала тихий, его можно было различить лишь по всхлипам и дрожащим плечам, потом уже громкий и неконтролируемый. Она тянется к сумке, рука дрожит, но все же достает из недр тот самый баллончик и направляет его на голую спину. Затем на лодыжку. Потом на колено. И все снова происходит по кругу, как в зацикленном кошмаре. Падение, заморозка. Падение, заморозка. Падение. Падение. Снова заморозка. Ойкава проматывает часть видео, оказываясь на второй половине заснятого видео материала. Теперь Рэн выполняет элементы без каких-либо падений. От увиденного захватывает дух. Тоору никогда не интересовался чем-то кроме волейбола. Он завороженно смотрит на каждое движение Рэн, как ее тело способно выполнять немыслимые вещи, которые даже вообразить сложно. Она долго остается на снаряда, не разрешая себе оступиться и упасть, делает обороты на руках и в последний раз опускает перекладину, выполняя финальный соскок. И снова падение.  Ойкава мотает видео дальше, но застает там только неудачи и тщетные попытки сделать так, чтобы спина, которая, как он уже успел выяснить, была травмирована, не испытывала прежней боли. Он свернул вкладку с видео, открыл браузер, и пальцы быстро ввели нужный запрос. Статьи, новости, интервью — все они были датированы полтора года назад и, словно по сценарию, гласили одно и то же. Рэн — пока еще действующая чемпионка мира, лишившаяся шанса попасть на олимпиаду после последнего чемпионата страны. В предложку выпало видео с последним выступлением. На всех снарядах, кроме одного, она была на высоте, а после выступление на брусьях, где она в самом начале срывается с перекладины и падает. Комментаторы на чемпионате объяснили это тем, что слухи о травме, которые преследовали Мацуока уже не первый год, оказались правдой. На записи был запечатлен момент, как к девушке выбежал тренер, тот самый, который утром приходил в школу, родители и врачи. Рэн была без сознания, ее унесли на носилках, а затем сразу объявили о снятии с соревнований. Статьи гласили, что у нее перелом, что в спорт возвращаться опасно, что на Олимпиаду она поехать не сможет, даже если вернется к тренировкам. На этом шумиха вокруг Рэн поутихла, пока спортивный клуб официально не заявил об уходе Мацуока из спорта. На этом все. Ойкава захлопнул ноутбук и откинулся на спинку стула. Мыслей не было совсем, как и понимания того, как реагировать на увиденное. Стала очевидной только причина, из-за которой у Рэн были проблемы с учебой, ведь она и в школу толком никогда не ходила. Также было теперь понятно, откуда растут ноги у ее психов на нечестную победу и поражения. Немного подумав, он переоделся в спортивную одежду и вышел на вечернюю пробежку. Раз тренироваться он не мог, то нужно было хотя бы держать себя в форме. В груди билась ровная пульсация, мысли путались, но настроение постепенно улучшалось. Небо стемнело, легкий ветер мягко трепал листву деревьев на улицах Мияги. Бежал Тоору слишком быстро, словно за ним гналась стая голодных собак. В какой-то момент уже и дыхание сбилось, и колено заболело, и стопы начало ломить от постоянных толчков о землю. Ойкава пробегал мимо уже знакомой площадки, той самой, где он и Рэн встречались еще вчера утром на пробежку. Он не знал, зачем свернул сюда. Ноги сами привели, а голову он решил ненадолго отключить, чтобы в край не загнаться собственными же мыслями. Он почти уже пробежал мимо, когда боковым зрением уловил чьё-то движение под одним из деревьев. Резко затормозив, он оперся руками на колени и повернул голову на площадку. В темноте мельтешило что-то светлое, развивалось на прохладном ветру и вновь скрывалось за стволом. Ойкава шагнул в сторону на уставших ногах, отошел немного вбок, чтобы с расстояния увидеть того, кто сидел вдали, и на пару секунд остановился на месте. Сердце невольно кольнуло, когда мозг с медлительностью заметил школьную юбку, явно принадлежащую ученице Аобаджосай. Взгляд вряд ли должен был его подвести даже в ночи. На корнях, прислонившись к стволу, сидела девушка. Светлые длинные волосы и голые ноги без колготок. Чтобы понять, что это была Рэн, большего не требовалось. Сгорбленная, с руками, обхватившими одно колено, лица не видно. Выглядела она так, словно любое резкое движение было способно ее спугнуть, как бездомное животное. Даже издали было видно, что ее плечи и спина дрожали. Ойкава сбавил шаг, потом остановился и медленно подошёл к Рэн со спины. — Не знал, что золотая медаль на чемпионате мира — это посредственный успех, — негромко сказал он, не желая напугать, с ерничеством. Рэн резко подняла голову, словно и правда не слышала приближающихся к ней шагов. Глаза ее были покрасневшими, влажными от слез. Лицо выглядело усталым, но она выдавила легкую усмешку.  — Я… — она опустила взгляд, решая пропустить сказанные слова мимо себя,— вышла прогуляться. Только вот далеко уйти не смогла. С ее губ сорвался тихий смешок, и Рэн уткнулась взглядом на руки, пальцы которых теребили травинку. — С ума сошла? — выдохнул он, сразу стягивая с себя кофту, — Поприличнее одеться на прогулку не могла? Он аккуратно накинул кофту ей на ноги, будто бы между делом, но руки дрожали, будто подобное действие не входило в их регламент отношений. — Ну уж извини, я не могла находиться дома, поэтому сразу и ушла, — в ее тоне промелькнуло раздражение, — после этого цирка в школе. Ойкава сел рядом, чуть ближе, чем стоило бы. Ему казалось, что расстояние между ними минимально. Даже на грани дозволенного. Их плечи почти соприкасались, и он чувствовал, как тепло ее кожи пробивается сквозь рукав легкой блузки. Тоору почти незаметно напрягся, будто в любой момент готов был отодвинуться, но остался сидеть, не двигаясь, словно боялся, что малейшее движение испортит и без того шаткий контакт между ними. Краем глаза он заметил, как Рэн сосредоточенно вертела в руках травинку, то разрывая ее, то скручивая. — Доволен, кстати? — она подняла на него усталый взгляд и следом снова перевела его на свои руки. — И чему же? Он знал, о чем она, но позволил себе уклониться. Ему было легче спрятаться за полуулыбкой, чем признаться в смятении, которое разливалось в груди, словно расплавленный воск. — Что узнал теперь все. — Так ты про это, — Тоору улыбнулся и хмыкнул, — Ну, я не планировал узнать обо всем именно так. Хотя, как выяснилось, можно было бы просто вбить в интернете твое имя. Рэн тихо посмеялась и выкинула травинку на землю, и в этом действии отчаяния было больше, чем в словах. Ее лицо исказилось гримасой боли, когда поврежденная нога чуть дернулась в сторону. — Я ждала, когда подобная мысль придет тебе в голову. Видимо, переоценила тебя, но ничего. Как видишь, свои силы я тоже переоценила. — Да ты полная дура, Рэн-чан! — хоть Тоору и взбушевался, голос его оставался по-прежнему мягким. — Вот оно как. Она замолчала, а потом выдохнула — глубоко, прерывисто и слишком тяжело. Руки снова беспорядочно начали искать хоть что-то, что можно было бы крутить, чтобы успокоиться и вновь дать желанное умиротворение. Рэн мотнула головой, силясь сбросить с себя подступающую к горлу истерику, отвернула голову в сторону, цепляясь взглядом за ближайшие корни деревьев, и подняла тот вверх, чтобы поглубже вдохнуть и наверняка взять себя в руки. Ойкава шевелился где-то сбоку. Он ощущал, как неловкость заползает под кожу, как каждый жест становится испытанием. При одном только взгляде на него Рэн становилось стыдно за идиотскую сценку в классе, хотелось забиться в угол, чтобы он ее не видел и не допытывал вопросами, потому что случись это, Рэн наверняка снова начнет плакать и остановиться уже не сможет. Тоору боялся пошевелиться, боялся даже дышать — слишком остро чувствовал присутствие одноклассницы. Он слышал, как сдавленно сжимается ее горло. Видел, как запрыгали жилки на шее, как дрожат губы. Ему хотелось сделать хоть что-то, но он не знал, что именно. Мацуока почувствовала, как что-то холодное коснулось ее больной ноги. Взгляд тут же перепрыгнул на склонившуюся фигуру одноклассника, который аккуратно поднимал ее ногу. — Что ты делаешь? — голос слегка дрожал, ещё не успевший окончательно прийти в норму. Слезы подступали, но еще не выходили наружу, сидя где-то внутри. Будто бы их еще что-то сдерживало, но напор был таким сильным, что еще немного и блокада дала бы сбой. — Просто не дергайся, — выдохнул он, опуская глаза, будто виноватый в том, что позволил себе это прикосновение. Его голос прозвучал тише, чем обычно. Почти шепотом, будто он боялся, что громкий звук может разрушить хрупкую оболочку спокойствия, которую Рэн пыталась натянуть на себя. Ойкава аккуратно дотронулся до ее колена. Кожа была теплая, почти горячая. Или же это его ладони горели, как от огня. Пальцы дрожали, но он затянул бандаж, стараясь не смотреть на ее лицо. Только на собственные руки. На то, как плотно ткань легла, обнимая ее сустав, как напрягались мышцы, как дрожала нога, не весть из-за чего. Тоору чувствовал, как она задерживает дыхание. Он чувствовал, как его собственное дыхание прерывисто вырывается из легких, и пытался убедить себя, что все под контролем. Но ничего не было под контролем. Ни ее попытки сдержать слезы, ни его мысли, которые скакали от вины к тревоге и обратно. При каждом прикосновении он внутренне сжимался — неловкость накрывала волной, щёки горели, сердце прыгало где-то в горле. С губ Рэн сорвался мучительный стон, руки скользнули к лицу, закрывая его ладошками, а здоровая нога протянулась ещё ближе. Она уткнулась носом в не травмированное колено и закрыла голову руками, будто пыталась спрятаться. От него. Не хотелось видеть сожалеющий взгляд, которым он наверняка на нее смотрел, не хотелось поддаваться эмоциям и снова позволить себе идти у тех на поводу. Хотелось скрыться, чтобы никто и ничто не было способно достать ее. Рэн заплакала, когда баррикада дала брешь. Сначала тихо, незаметно, а потом слезы лились неукротимым потоком, стекали по щекам, подбородку, переплетались на колене и падали на землю. — Умоляю… — ее голос дрогнул, заставляя напрячься, — Не говори никому, что видел меня такой. Я согласна, что я дура, но кроме этого я ни на что больше не способна. Рэн подняла голову и прикусила губу, чтобы не разрыдаться ещё сильнее. Она облокотилась на дерево и посмотрела вперед, чтобы попытаться прийти в себя. Потрясла головой, чтобы ненавистные слезы больше не обжигали ее лицо, но все попытки были тщетными. — Рэн-чан, — Тоору оказался слишком близко. Его лицо неожиданно появилась перед глазами, с мягкой улыбкой и сверкающим взглядом, как и обычно. — Не смотри на меня, — она отвернула голову и легонько ударила Ойкаву по плечу, чтобы он ушел, оставил ее одну, или хотя бы не смотрел, как она плачет, словно маленькая девочка. — Рэн-чан, — снова позвал ее парень протяжно. Тоору не знал, что делать. Он не знал, должен ли уйти, остаться, обнять или просто сидеть рядом. Все казалось неправильным, но уходить — самым неправильным из всего. Рэн зажмурила глаза. В горле застряли крики с приказом уйти, но она не могла сделать даже жалкого вдоха, лишь пыталась прекратить истерить. Ойкава склонился ближе. Слишком близко и неправильно, но не мог иначе. Ее кожа была вся в слезах, дыхание — сбивчивое, горячее, словно удар по груди. Он поднёс ладони к ее лицу. Холодные от волнения, но они тут же согрелись, едва коснулись ее щек. Рэн широко распахнула глаза, наблюдая перед собой теперь уже серьезное лицо Тоору. Его руки крепко держали ее за лицо, пальцы обжигали щеки и шею, из-за чего становилось еще паршивее. — Я никому ничего не скажу, — губы тронула едва заметная улыбка, — Обещаю. И раз так, то плачь. Он не отводил взгляда, даже когда ее слезы стали капать на его ладони. Ойкава чувствовал, как она дрожит под его пальцами. Мелкая, сдержанная дрожь, которая обычно бывает у человека, изо всех сил старающегося не дать себе развалиться на кусочки. Рэн опустила голову вниз и всхлипнула, позволяя эмоциям литься через край. Она плакала громко и долго, все ещё умоляя Ойкаву никому об этом не рассказывать, и в конце концов, когда собственные руки уже были липкими от слез, уткнулась лицом в плечо парня и заплакала еще сильнее. Она сделала это неожиданно, почти тяжело, будто больше не могла нести на себе вес всего произошедшего. В этот момент его дыхание сбилось. Плечи напряглись, будто бы кто-то резко дернул за невидимую нить вдоль позвоночника. Тепло ее лба сквозь ткань майки обжигало так, словно у него на груди лежал раскаленный камень. Он даже не сразу понял, что руки остались висящими вдоль тела. Были слишком скованными, чтобы двигаться. Он не знал, что делать. Тело сжалось, под кожей все тянуло, как перед падением в неизвестность. Не было привычной уверенности в движениях, не было легкости в словах. Лишь внутренняя растерянность и отчаянное желание, чтобы она немного отдалилась, чтобы появилась хоть пара сантиметров между ними, которые позволили бы снова дышать свободно. Однако при этом он не отстранялся. Не мог. Слишком хрупкой казалось ее состояние, слишком громким был каждый всхлип, разрывающий воздух между ними. Он почувствовал, как ее дыхание касается шеи. Горячее, прерывистое, оно заставляло кожу замирать. От прикосновений через ткань майки по спине прошел холод, будто мурашки одновременно пытались убежать и вцепиться в него. Сердце билось неровно, срываясь то в ускорение, то в паузы. Легкая дрожь от нее передавалась на него, как будто их тела уже не могли существовать раздельно. В его голове возникла короткая вспышка паники. Ойкава не знал, куда девать руки. Не знал, как правильно сидеть. И вообще, как себя вести, когда на тебе вдруг плачет девушка. Не кто-нибудь, а именно Рэн, с которой они вроде бы никогда не были близки. Рука поднялась, будто на автомате. Колебание. Пальцы дотронулись до ее спины осторожно, как к хрупкому стеклу, которое может разбиться от малейшего давления. Он не знал, можно ли так. Не знал, правильно ли держать ее. Все в его движениях выдавало неуверенность. Рука металась. Коснуться? Поддержать? Прижать? А она не отстранялась. Напротив — прижалась еще сильнее, вцепилась в край его майки, и это сделало внутреннюю растерянность почти невыносимой. Тоору чувствовал, как она дрожит, как ее лопатки то напрягаются, то обмякают. Ее волосы прилипали к щеке, касались его подбородка, а пальцы, обхватившие ткань, будто пытались в ней спрятаться. Казалось, еще немного, и он не выдержит, просто встанет и сбежит, потому что это было слишком близко. Это было больше, чем он умел выдерживать. Однако он оставался и слушал. — Почему от этого так больно… Я убила всю жизнь на то, чтобы теперь постоянно страдать. Я не умею делать ничего, кроме спорта. Тупая математика, тупая Мизуки-сенсей, тупая школа. И я тупая, — последние слова прозвучали особенно надрывисто и спровоцировали очередную волну слез, — И мне очень больно. Так больно, что я больше не хочу жить. Я даже сидеть нормально не могу, потому что тупая заморозка перестала действовать. И я не хочу оказаться в коляске. Это страшно, больно, и если это случится, я точно решу покончить с собой, потому что это будет невыносимо. Его руки моментально напряглись. В ушах зазвенело, как будто его резко бросили в воду. Ойкава не ожидал и не мог ожидать такого. Эти слова прокатились сквозь него, зацепив каждый нерв. Он слегка пошатнулся, будто от удара, и не сразу нашел, что ответить. Горло перехватило, и он просто молча держал ее, не зная правильно ли это, не знал, может ли вообще быть тем, кто способен сейчас помочь. Он крепче прижал ее к себе, будто силой своих рук мог не дать ей сорваться в эту темную бездну. Тоору чувствовал, как ее дыхание, тяжелое и рваное, щекотит его шею. Его ладонь машинально поднялась к ее затылку, погрузилась в чуть спутанные, влажные волосы, и он провёл по ним, как мог мягко и бережно. С каждым ее словом в груди скапливалось ощущение, будто он становится для Рэн кем-то, кем быть не умеет. Как будто ее боль требует от него большего, чем просто присутствие, но он не знал, каким образом можно стать тем, кто способен удержать чужую сломанную жизнь. Он крепче сжал пальцы на ее спине. Не для того, чтобы прижать, а потому что внутри сжималось все от беспомощности. Хотелось, чтобы она прекратила хотя бы на миг. Прекратила давать ему чувствовать то, что он не должен был чувствовать. Прекратила касаться. Прекратила говорить вслух те вещи, которые он привык обходить стороной. Это было как стоять на краю и знать, что один неверный шаг, и все привычное исчезнет. Тоору не привык к чужой боли, обрушивающейся вот так. Хотелось вернуть легкость, комфортную дистанцию, привычное равнодушие, но вместо этого она продолжала вжиматься в него, а он продолжал сидеть, чувствуя, как вместе с ней рассыпается и его собственное спокойствие. А потом стало чуть тише. Сначала почти незаметно. Вздох между всхлипами стал длиннее. Плечи под его рукой все еще дрожали, но уже не с той удушающей судорожностью. Он уловил, как выдох стал глубже, как будто в теле Рэн начало понемногу появляться место для воздуха. Кажется, она пыталась успокоиться или просто уставала от боли, но даже в этой утомленной тишине ее пальцы продолжали вцепляться в его майку, будто держались за нее как за спасательный круг. И он продолжал держать ее. Молча. Осторожно. Словно бы извиняясь за все, что она вынуждена сейчас переживать и за то, что сам так неуклюже оказался рядом. Звонок раздался внезапно. В тишине парка он прозвучал особенно громко. Сигнал послышался именно в тот момент, когда дыхание Рэн начало понемногу выравниваться. Ойкава все еще держал ее, хоть и гораздо легче, чем раньше. Его ладонь лежала на ее спине, но почти не касалась, будто он только следил, чтобы одноклассница не свалилась набок от бессилия. Он хотел было даже отодвинуться, но не решался. Рэн дрогнула, прижалась чуть крепче и, не выпрямляясь, потянулась к телефону. Не сделала даже ни малейшей попытки отстраниться, а он не знал, должен ли сделать это первым. Яркий экран осветил ее заплаканное лицо. На дисплее высветилось уже знакомое Тоору имя. Рэн провела пальцем по экрану и прислонила телефон к уху. — Привет. — голос прозвучал намного живее и радостнее, словно она не захлебывалась в слезах еще несколько минут назад. Ойкава сидел, не двигаясь, хотя каждая клетка тела вопила, что надо хоть немного отодвинуться. Смертельно необходимо. — Все уже нормально… Да, я в порядке… Немного болит, но терпеть можно… И почти сразу рассмеялась. Легко. Уверенно. Тепло. — Вообще-то не одна. Ойкава-кун случайно меня нашел, так что все хорошо. Компания есть. — Рэн снова рассмеялась, а ее тело заметно расслабилось, сильнее облокачиваясь на плечо Ойкавы, который в немой растерянности пытался понять, что сделать. По-хорошему надо было перестать ее держать, дать свободы, позволить легко дышать, дистанцироваться, пока она говорила с так называемым «другом», однако Рэн ни на йоту не двигалась, а только сильнее прижималась, будто он являлся неотъемлемой частью ее наступившего спокойствия. Но он понимал, что это неправда. Смех, улыбка, теплый, воодушевленный голос были обращены не к нему, а к другому человеку, который наверняка был способен даровать Рэн полное успокоение, которое было ей так необходимо. Ойкава напрягся всем телом, пытаясь дистанцироваться от одноклассницы, от разговора, от давящего смятения и полного непонимания, что происходило. Почему он все еще сидел рядом, зачем вообще остался, к чему успокаивал, если они друг другу почти никто. Рэн замолчала, слушая. Тоору больше не слышал слов, только звук ее голоса. Мягкий, слишком личный. Ему стало легче дышать, но и почему-то пусто. Рука сама собой отодвинулась от ее спины, будто она теперь не имела права там лежать. Как бы между прочим. Он резко поднялся. — Ну, раз ты уже консультируешься с горячей линией поддержки, я, пожалуй, пойду, — сказал он нарочито весело и улыбнулся, хотя улыбаться совсем не хотелось. Рэн опешила. Поспешно подняла голову и захлопала ресницами, будто ее предали в самый тяжелый момент жизни. Она смотрела на Ойкаву, не моргая, несколько секунд и потом резко отвернулась и беспокойно проговорила в трубку: — Тецуро-кун, я перезвоню, как буду дома. Она тут же выключила телефон и снова глянула на парня, не понимая, что произошло. Она сказала что-то не то? Сделала что-то не так? Ее взволнованный вид буквально вынудил Ойкаву оставаться на месте. Отнесись она к его словам более равнодушно, он бы точно ушел и стер ко всем чертям этот день из памяти, но теперь приходилось остаться, потому что бросать Рэн не было сил. Раз остался до этого, то не имел права так неожиданно исчезать. — Все нормально? — в полголоса спросила Рэн, боясь получить ответ на вопрос. — Не стоило прерываться, Рэн-чан, — с привычной легкостью сказал Ойкава, — Твой «просто друг» наверняка беспокоится. Его губы тронула натянутая улыбка. Ойкава невзначай поправил подол майки, сглаживая невидимую складку. Плечи напряглись. Он чувствовал, как его дыхание сбивается, становится неглубоким, как будто воздух рядом с Рэн тяжелел. Особенно в последние минуты. — Опять ты за свое… — Рэн удручено уткнулась лицом в ладони, — Итак, Ойкава-кун, повторяю в последний раз: хватит придумывать в своей голове то, чего нет. Это уже начинает не просто раздражать, а злить. — Из вас получилась бы неплохая пара. — выдвинул он вердикт, задумавшись, нагло игнорируя все слова Мацуока. — Прекращай! Вроде получилось. Ненавязчивые насмешки все-таки смогли скрыть нервозность и смятение. Пусть даже внутри разгорается буря, наполненная непониманием, необоснованной ревностью, смущением, раздражением и злостью — внешне все выглядит привычно. — Рэн-чан, ты не думала, что у тебя слишком быстро меняется настроение? — он сделал вид, что задумался. — Зато у тебя все стабильно, как я посмотрю. Было видно, что напоминание о Куроо из его уст действовало на нервы. И хорошо. Хотя бы злится не он один. — Не дуйся. Думаю, я могу позволить себе говорить, что хочу, взамен на мокрую майку, отобранный бандаж и кофту. — Ладно… Прости, просто… Забудь. — Что, Рэн-чан? — Ойкава рассмеялся, явно вновь намекая Рэн на Куроо. — Раз уж ты такой благородный, окажешь последнюю услугу? — невинно поинтересовалась она, словно позабыла весь разговор до этого. — Не много для одного дня? — Нисколько! Я тебе сколько раз помогала?  — Ладно-ладно. — В общем, дойти до дома я вряд ли смогу… придется тебя напрячь, — она улыбнулась, как будто ничего особенного не просила. Он почти застонал. Внутренне. Только внутренне. Снова коснуться. Снова держать ее. Опять это дурацкое близкое тело. Эти волосы у шеи. Ее запах. Ее тяжесть. Ее беспечность. — И что ты предлагаешь? Тащить тебя на руках? Она невинно пожала плечами и надумала губы. Черта с два.  Ойкава поддался всем телом навстречу Рэн, сопротивляясь ногам, которые упрямо хотели остаться на месте или пойти в противоположную от нее сторону, и все же протянул ей руку, надеясь, что та не дрожит. Впервые она приняла его попытку помочь встать. И почему надо было делать это именно сейчас? Ее лицо светилось мягким румянцем, волосы чуть упали на глаза. Говорила Рэн легко, будто то, что произошло только что, и то, что она попросила, не имеет никакого значения. — Готова? — спросил Тоору, не глядя в глаза, чтобы загасить в груди неловкость. — Всегда! Ойкава почувствовал, как в животе все сжалось, когда она, не особо стесняясь, залезла ему на спину. Он опустился на колено, позволяя ей устроиться поудобнее, и сразу пожалел об этом. Ее бедра сжали его талию, голые колени коснулись его боков, будто прямо через кожу в него впивалась пульсация чужого тела. Она крепко обвила его шею руками, не слишком туго, но достаточно, чтобы каждый ее вдох ощущался у его уха. — Только не задуши, пожалуйста, — пробормотал он, чуть напрягаясь от контакта, — Мне еще хочется жить. — Не драматизируй, — лениво выдохнула Рэн у уха, и дыхание ее, тёплое, едва влажное, скользнуло по коже, заставив мурашки прокатиться по спине. Пальцы машинально перехватили ее под бёдра чуть крепче. Под пальцами оказалась теплая, гладкая обнаженная кожа. Ощущение было слишком конкретное, и оно упрямо просачивалось под ребра и вжималось между позвонками. Пришлось глубоко вдохнуть. — Рэн-чан, можешь… ну… не дышать мне в шею? Она специально сделала вдох, приблизилась к шее Тоору настолько близко, что кончик носа почти касался ее, и выдохнула нарочно громко и сильно. Тепло ее дыхания коснулось его кожи. Захотелось наклонить голову вбок, чтобы избавиться он странных ощущений, но Ойкава из кожи вон лез, чтобы не подавать виду, что подобные действия буквально сводят его с ума и вынуждают выть от отчаяния. Он судорожно выдохнул. — Рэн-чан. — Что? — голос по-прежнему звучал у самого уха. Ему казалось, что он чувствует, как шевелятся ее губы, слова оседают на коже и вонзаются в нее, как иголки. — Ты издеваешься? — говорил он нарочно сдержанно, потому как был не в силах прикрывать раздражение за насмешками. — Чуть-чуть. — Рэн тихо хихикнула и наконец отвернула голову, теперь смотря на пустующую улицу. Он выругался про себя. Не громко, но искренне. Она сидела слишком легко, как будто это было в порядке вещей, как будто она не думала о том, как выглядит со стороны, или о том, какие мысли лезут в голову человеку, который ее несет. — Только попробуй пошевелиться, и я тебя уроню. — А если я уже начала? И она действительно начала. Пошевелила коленями, чуть подалась вперед. Ее волосы коснулись его щеки. Он чуть не выронил ее. Плечи вздрогнули, шаг сбился. Было бы проще, если бы она просто молчала. Не дразнила. Не касалась. Не звучала в ухе этим ленивым, мягким голосом, от которого внутри все скручивалось. Он не сдержался: — Мацуока, я серьезно! У тебя есть ровно три секунды, чтобы перестать ползать по моей спине. Рэн не пошутила в ответ и не съязвила. Просто затихла. Она забралась чуть повыше, словно стараясь уменьшиться, стать легче и быть незаметнее. Ее стыд медленно разливался изнутри. Возникло навязчивое чувство, что она перегнула еще тогда, когда рыдала у него на плече, беспомощная и беззащитная. До этого он ее дразнил, шутил, был хорошим компаньоном, а после стал тише, сдержаннее, отстраненнее. И грубее. Ее мысли путались. Она злилась на себя за то, что показала слабость, что испортила все, что между ними могло быть, ещё до того, как это произошло. Ойкава сам не понял, как умудрился обратиться к Рэн именно так. Грубо. Формально. Будто они даже не знакомы. На удивление, она покорно успокоилась. Лишь забралась повыше, облокачиваясь на него. Хуже всего то, что это было не в первый раз за день. И каждый раз его собственная реакция вызывала больше раздражения на себя самого, чем на нее. Сердце стучало слишком громко. Било куда-то в горло. Почему она такая легкая? Почему руки такие тонкие, обвившие шею? Почему юбка задирается все выше и почему в этом вообще кто-то не видит ничего особенного? Почему он назвал ее по фамилии, когда с первого дня надоедает дружеским общением? Он увидел витрину магазина и тут же замедлил шаг. Хотелось сбросить ее прямо у этого крыльца, убежать и сделать пару кругов по району, чтобы успокоиться. Все тело было в напряжении и не потому что тяжело, а потому что чертовски неудобно. Душно. Жарко. Тесно. Рэн больше не двигалась, но он чувствовал ее каждую точку соприкосновения. Он не мог нормально идти, не мог не думать, не мог отстраниться. Все поведение Рэн будто бы существовало исключительно затем, чтобы сдвинуть его с курса спокойствия. И самое ужасное было в том, что она даже не старалась и злило это еще больше. — Как поднимемся по улице, надо будет повернуть налево. — голос прозвучал сбоку. Она больше не шутила, не игралась с ним, не пыталась вывести из себя. Говорила в сторону и старалась не шевелиться, но легче не становилось. Ему все еще хотелось, чтобы она слезла. Сразу. Немедленно. Потому что каждый шаг давался тяжелее предыдущего, потому что внутри все сжималось, как пружина. Он не знал, что сказать, не знал, как правильно реагировать. Хотел ее оттолкнуть, не разрушив странные взаимоотношения. Хотел бы пошутить, но горло пересохло. Хотел бы о чём-то думать, но мысли были вязкими и бессвязными. Были только ощущения. Его рука, случайно соскользнувшая ближе к внутренней части бедра. Тонкие пальцы, цепляющиеся за грудь. Тихий вдох, словно она тоже замечала его смятение и подливала масла в огонь. Рэн напряглась, но не сказала ни слова, потому как старалась быть правильной, молчаливой, не надоедливой. Как будто хотела компенсировать то, что, по ее мнению, сломала. Ойкава проклинал себя каждой клеточкой мозга. За то, что не отодвинулся раньше. За то, что позволил ей быть так близко. За то, что отшучивался, вместо того чтобы сказать прямо. Хватит. Отстань. Не делай этого. За то, что назвал ее по фамилии. — Твоим мучениям пришел конец. — сказала Рэн, позабыв отвернуть голову от чужой шеи. Тоору рефлекторно мотнул головой, чтобы в сотый раз за день избавиться от ненавистных мурашек, и внутренне облегченно выдохнул, понимая, что страдать ему действительно осталась совсем немного. Пара десятков метров и все закончится. — Мы на месте. Ойкава медленно опустил Рэн землю, стараясь сделать это аккуратно. Ее пальцы скользнули по его плечу и вот уже нет прежних касаний. Пространство между ними снова существовало. Рэн молча опиралась на здоровую ногу, смотря на бандаж, который стоило бы вернуть владельцу. Она неловко потянулась к колену и шатнулась, стоя на одной ноге. Ее интуитивно подхватили чужие руки, сжимая локти с неумолимой силой. Она подняла взгляд на хмурое выражение лица одноклассника и, опустив голову вниз, к ноге, еле слышно выдохнула: — Я жалкая, да? Ойкава пару секунд приходил в себя, не понимая, как подобный вопрос мог возникнуть в ее голове. Рэн сама убедила себя, что его раздражение было следствием ее слабости. Что он стал сдержаннее после того, как увидел, какой она бывает, и что теперь жалеет, презирает, разочарован в ней. — Рэн-чан, с чего такие мысли? Самая фальшивая улыбка, прячущая напряжение, на этот раз была слишком яркой, чтобы в нее поверить.   — После того, как я разрыдалась, ты изменился. Сначала все было нормально, но после моей истерики ты стал смотреть на меня как-то странно, — Рэн горько усмехнулась, — До этого сам меня доставал, а сейчас бесишься, когда это делаю я. Рэн посмотрела на него с сожалением, выражая взглядом, что ей стыдно за свое поведение. Она наконец стянула с ноги бандаж и протянула его Ойкаве и, когда тот, словно оцепеневший, по-прежнему стоял на месте, самостоятельно вложила повязку ему в руку. — Спасибо, — сказала она, тихо, глядя на его майку, а не в глаза, — И прости, что тебе пришлось видеть меня такой. Она уже хотела было уйти, но не смогла даже развернуться. Тоору крепко держал ее за запястье, не позволяя сделать шаг, чтобы уйти домой, когда он еще не успел объясниться. — Рэн-чан, я тебя не жалею. Она замерла. Эти слова могли бы согреть и что-то исправить, если бы он не изменился, но теперь были как лейкопластырь на рану. Рэн все равно улыбнулась, делая вид, будто поверила, потому что больше не хотела затягивать, усложнять ситуацию и обременять одноклассника своими проблемами. У Ойкавы в одно мгновение будто что-то безвозвратно отобрали. Тепло ее кожи постепенно испарялось с кончиков пальцев, вызывая какую-то необоснованную тоску. — Спокойной ночи, — Рэн в крайний раз обернулась и помахала на прощание рукой, — И еще раз спасибо. Считай, теперь мы друг у друга больше не в долгу. Он стоял еще минуту. Или две. Или вечность. Пальцы горели, горло сжалось от невозможности сказать хоть что-то, и сердце заколотилось. Снова захотелось выругаться. Не на Рэн, а на себя. Получается, понял все не так. Видимо, ее поведение — нормальное, а вот его реакция — нет. Она вообще думала о другом, пока сам Ойкава еле держался на плаву, потому как она была слишком близко к нему, слишком откровенно себя вела, слишком многого хотела от него, когда получить это невозможно. Тоору повернулся и пошел прочь. Слишком быстро. Почти бегом. Потому что знал, что если не уйдет сейчас, то не уйдет вовсе. И с каждым шагом, который отдалял его от дома Рэн, внутри росло одно: острое, мучительное, необъяснимое желание вернуться и все ей объяснить, хотя слов подобрать он и не мог.