я любил...

я рос без отца. и за все шестнадцать лет видел его четыре раза. я не испытывал какого-то горя или утраты, как мать или бабушка по папиной линии — в тринадцатилетнем возрасте, наверное, это невозможно, но я принял его смерть как должное и ушел спать. за все три раза из четырех отец показывал себя не в лучшем свете, а из ярких воспоминаний о нем мне запомнился последний раз — он выполз из своей комнаты, похожий на дикобраза, — взъерошенный, а лицо было пропито. он обвел меня пьяными глазами своим невидимым и спиртовым контуром, кивнул и скрылся за дверью. тяжелый вздох и не менее лёгкий выдох от матери, — я понимал, что она, — умная и осознанная, — никогда бы не выбрала этого зажратого пьяницу себе в мужья, а тем более — в отцы своим детям. когда он помер, я не понимал, почему он так поступил с матерью, — уходил, пил, возможно даже изменял, — и с ушедшими годами все становилось ясно с каждой новой манией, слезой или смехом. с каждой новой зависимостью. каждая сигарета, улетавшая в темноту, напоминали материнские дни без мужа — было видно, что она скучает по нему прежнему, — сигарета тлела моментально, после нее появлялся пепел, который, в свою очередь, первым улетает в пепельницу. уже не сосчитать, сколько бычков разбросано под его балконом — мы курили тут с нашего общего двенадцатилетия и прятались за завалами хлама от бабушки, к которой рося переехал из-за материнских пьянок — помню, как первая сигарета с горечью обволокла горло, как после этого оно болело и было трудно сделать банальный вздох. рося разделил со мной ту грусть и пустоту, которая пронзила сердце до глубины, что оставила там свою черноту и пожелала больше никогда не чувствовать. у роси не было отца, да и матери своей он не был нужен — они получают пособие и им выплачивают алименты по потере кормильца, — хотя по словам моей матери, отец роси все еще жив, — и все полученные деньги мамка сливает на алкоголь и гулянки с друзьями. рося славный парень — по крайней мере, мне не запрещали с ним дружить, просто потому, что не знали его настоящего. меланхолия пробила его душу — он видел, как мать залпом выпивает водку, как мы ее тащили с лавки на шестой этаж квартиры и ничего не мог с этим поделать — в прошлый раз это началось с просьб и прятанья бутылки, а закончилось рассеченой бровью и глубоким порезом на спине. дым, выпускаемый из наших уст улетает в темноту ночи, — тут, в доме роси, я не чувствовал тревожность и страх, — его бабушка изготавливает чай с травяными настойками, после чего все отрицательные эмоции уходили на второй план или вовсе пропадали. перед нашими лицами растелилась темнота, а в голове эмоции на пару с отрывами из жизни строили воображаемые картинки, состоящие из ярких цветов, абстрактных животных и людей с головами рыб. я досконально помню лицо руслана, когда проходил мимо дивана в коридор, чтобы опустошить пепельницу, — эта эмоция не похожа на эмоции других знакомых мне людей людей, она была чем-то особенным, что отозвалось в низу живота каким-то тяжелым камнем с самым прочным якорем. мне было трудно отвести взгляд — зависть, что я не могу почувствовать точно такое же спокойствие, лёжа на одном боку, ненависть, что рус не такой, как я — мы разные. интересно, за столько дней, что мы не виделись, у него зажила рука? и чувствует ли он ту самую неприязнь, когда говорил о даше? недели сменяли себя другими датами на календаре, числа сменялись только поочередностью и я не заметил, как на пятки начал наступать конец июня. это жаркая погода и редкие дожди, духота и пляжный сезон, пиво, украденное из маминого пакета и легкие сигареты с черной смородиной. рося веселился, смотря на мое сонное лицо, не спавшее три дня, — он требовал от меня пойти с ним на речку и окунуться, чтобы не быть мясом в маринаде пота и не жариться весь день в квартирах. а когдя я решительно пытался захлопнуть перед его носом дверь, он обрушил на меня ту новость, которую мы ждали, практически с прошлого августа. два слова, — «миша приехал», — и я встрепенулся: начал бегать по квартире и объяснять маме, что сегодня я останусь ночевать у роси. это долгожданное чувство счастья — такого детского и искреннего. мне было не все равно, — ведь приехал друг детства, — не было все равно, что меня, — за месяцы исхудавшего, — могут опрокинуть с пирса прямо в воду. в питере у миши живет бабушка и каждое лето он приезжает к ней, а параллельно может заглянуть в спальные районы и проведать нас с росей — за целый год из «бусинки» миша превратился в настоящего солидного парня — слегка отросшие темные пряди спадали на лицо, которое читало пришедшее сообщение в телефоне, глаза стали более выразительными, — возможно уже нашел то самое счастье, которое я часто беру у матери в кредит. год ожидания встречи достоин своего часа — мы сидели на лавке и я слушал мишу. его рассказы о поездке, о попутчиках, о ненормальной женщине, которая пыталась выгнать его из вагона электрички — всё это уже слышал рося, который ушел к себе, чтобы собрать вещи. слышал, потому что заранее договорились, что сообщать мне о приезде не будут — сюрприз удался. рося вылетает из парадной со своим старым велосипедом, с расцветкой красных и черных линий, мощными скоростями и двойной цепью. нашей радости не было предела, когда мы, будучи шестилетними школьниками, узнали о том, что на этом байке можно разогнаться до двадцати километров — это рассказал дядя роси, который прикрутил к заднему колесу еще два дополнительных. мы посчитали, что кататься на двух колесах много ума не надо и попросили его открутить лишние запчасти. первым на заходе был рося, как самый старший — он несколько раз прокатился вокруг детской площадки и вернулся к нашей лавке, давая возможность сделать такие же круги мне. радостный я, взобрался на велик и, не проехав и до следующего подъезда, грохнулся на асфальт, разодрав открытую руку и коленку до крови. сейчас же от этой радости двадцати километров ничего не осталось, — велик, как велик, — но рося по прежнему смотрел на этот транспорт с горящими глазами и говорил, что это самый прочный велосипед, который у него был, — и не сказать, что до этого и после у него были другие. худые ноги друга эстафетно менялись и так он сделал несколько кругов, пока мы с мишей дошли до самого высокого дома в этом дворе — от туда уже можно было идти прямо, чтобы вскоре оказаться на набережной у реки. миша рассказал, чем занимается в москве — нашел какую-то подработку в интернете, рисует что-то. ему дедушка подарил плейкасетник девяностых годов, а уже у бабушки смог откопать старые кассеты: queen, the beatles, кино, ramstein и все альбомы майкла джексона. одну он протягивает мне, — сборник дискотеки 80х, 90х и 00х; на обложке t.A.T.u., вирус, шура и, вроде, акула — куда положить, даже не знаю, да и проигрывателя у меня нет, но все равно беру, потому что миша не принимает отказы.

— почему ты плакал? — темная макушка поднялась, а карие глаза начали бегать по помещению. я стоял к нему спиной и наводил чай, но все равно ощущал угнетающую напряжённость, что в дальнейшем просто могла нас удушить.

— не важно.

— если ты плакал, то это важно, — поворачиваюсь и наблюдаю тревожные мысли, что начали яро стучаться в голову руслану, как незванные ночные гости, — мне так мама рассказывала.

— тебя это не касается.

мой проницательный взгляд поймал руслан — злоба со вчерашнего дня снова появилась — как будто на ночь эта маска вечного недовольства пропадает. шатен склонился над чашкой горячего чая, словно не говорил ничего.

резкий всплеск воды пробуждает меня от нахлунувшего воспоминания — это рося спрыгнул с велика и, разбежавшись, с пирса взлетел над водой, провоцируя шум шелестящих волн и пугая местных уток. миша, дернув меня за плечо, усмехнулся другу, что выплыл на поверхность, убирая со лба прилипшие волосы. скинув сумку с вещами на песок, парень снимает с себя сланцы и футболку, следом летя к росе. я улыбнулся этой картине: сегодня я все больше вспоминаю детство и от этого моя тревожность усиливается. я прекрасно понимаю, что такого, как в нашей юности, больше не повторится. все мы выросли с того момента, как любили power rangers и комиксы с человеком пауком, с утренних мультфильмов по стс и долгожданной бабушкиной запеканки. миша не будет больше тем самым веселым пухлячком, рося больше не скажет, что из-за матери никогда не закурит. а я... я продолжу стоять на самом высоком холме, пальцами ловить зеленые листья и вспоминать моменты, где я действительно счастлив, пока в ответ прохладный поток будет тормошить рыжие волосы. из маленького плейкасетника, который я куплю на местной гаражной распродаже, будет литься бесконечный поток меланхоличной музыки, где механизированные птицы поют о своей жизни, словно о чужой и подростковому мне уже не терпится встретиться с людской злодейкой — смертью.

— почему ты не хочешь возвращаться домой? может, мне стоит поговорить с дашей? — мы переместились на балкон. мама должна была вернуться с минуты на минуту. руслан сидел на полу, спиной упираясь в стену под окном. когда я договорил, шатен нервно повернулся в мою сторону и судорожно проморгался, возвращая взор перед собой, словно там, на стене, показывали самый интересный фильм.

— я сам. я справлюсь.

— дань, пошли к нам! — вскрикнул рося, поднявшись на пирс. к этому моменту я уже закончил раскладывать старенькое покрывало и переместил велосипед поближе к месту нашего привала. холодная вода проскальзывает сквозь польцы ног — сажусь на край и глазами ловлю солнечные лучи, отражающиеся от водной поверхности. здесь хорошо. наверное, я бы долго искал это место, — личная обитель тишины и покоя, — не найдя его, я, как самый вредный ребенок, плакал бы, кричал, истерил и бегал, чтобы это место нашли за меня, потому что сам я не в силах на дальнейшие поиски. мое тело действительно устало — устало от движений, которых нет, от эмоций, которые не видны другим людям, от мыслей, из-за которых мозг все больше зависает на статусе «загрузка». я устал от того, чего нет. — тебя что-то беспокоит? миша появляется внезапно: мысли и воспоминания затмили мальчишеский смех и другие посторонние звуки. парень садится рядом, опуская ноги в речной поток. вопрос друга застал меня врасплох — я правда не знаю, что меня тревожит, а если бы и знал, избавился от него самыми сильными лекарствами. — нет, вроде, — пожимаю плечами, потому что говорю правду — не знаю куда деть те мысли, что вечно врут окружающим мне людям. миша спрашивает про музыку. миша хочет узнать, что меня, — настоящего меня, вечно веселого и неугомонного, — медленно убивает. этим что я бы назвал своего нового соседа по парадной. мне еще не удавалось запечатлеть его улыбки, но в ту ночь, что мы провели вдвоем, я смотрел только в глаза и наблюдал там его истинные эмоции — то, чему я бы завидовал на постоянной основе и о чем я бы рассказывал в своих лирических треках. вода пробегается тонкими струйками по ногам, оседая на асфальтированной поверхности — мы пробрались к набережной и красными лицами ловим остатки солнечного света, что алым закатом разливается по всему парку. мы разговаривали о многом: кто-то спрашивал про будущее поступление, кто-то про продолжение школы, а кто-то зарекнулся про годовалый отпуск и работу. я нахмурился, — неужели взросление уже наступило? я ведь ещё даже не рассказал, как я хочу прокатиться на самокате, у которого скорость разгона больше велосипеда роси! а взросление наступает именно в тот момент, когда на телефон приходит очередное уведомление, от которого я хочу убежать так же, как убегаю от своих эмоций. сообщение, за два месяца ставшее чужим, меня напрягло, — я остановился и несколько раз проморгался, а точно он? оказалось, что да. шестьдесят дней я лечился от этой болезни, придавал своему здоровью больше, чем учебе, заблокировал всех людей, с кем я тогда был связан. но про одного всё-таки забыл. я не был готов еще раз сбежать из дома и подвести тех, кто все дни моего отсутствия верили, что я вернусь — а таких людей было действительно мало, — в какой-то степени я безмерно благодарен им, что смогли освободить меня из этих оков зависимости. в тот вечер руслан снова сидел около своего подъезда. он вырисовывал невидимые пентаграммы на внутренних сторонах ладони и рассматривал каждого выходяшего из подъезда человека. его черная одежда уже стала приятна глазу. в такую солнечную погоду, смотря на этот цвет становится не жарко, а глядя на руслана и его выражение лица, даже холодно. я остановился в паре метров — за такое расстояние меня возможно было не заметить, но этот парень обыграл всех и встал с насиженного места. то, где руслан рисовал круги со звездами, оказалась не ладонь, а моя бирюзовая зажигалка, про которую я благополучно не вспоминал половину месяца. — я вернуть забыл, — глаза за очками прячет, но я все равно вижу, как он отводит взгляд из-за неловкости, — видимо, не привык извиняться, поэтому не стал церемониться на одном слове. из-за моего минутного ступора руслан немного напрягся, — схватил левую руку и всунул туда зажигалку, мигом уходя к себе под парадную. парни ничего не говорили. они молча проводили руслана взглядом и скрылись за подъездной дверью, пока я продолжил стоять и смотреть, как шатен встречает ту самую дашу и они вместе уходят из моего поля зрения, сливаясь в одну единую черную кляксу. что я чувствовал — даже мне не понять. будто что-то тяжелое, что всю неделю висело над моей головой в миг рухнуло и я провалился под землю. мне было обидно, что кто-то знает его лучше, чем я. над старым комодом, который стоило бы выбросить, весит плакат с неоднозначной надписью. уж сколько раз я здесь был, я детально изучил этот почерк и несколько раз перечитывал ее, вновь и вновь по-философски обдумывая почему так, но никак иначе. сигарета в тонких пальцах не спешила с моментом рефлексии: я ждал росю, который на кухне уговаривает бабушку сделать нам чай, и рассматривал надоевшую за десять лет надпись.

«написано: «запрещено! здесь может быть фугас!». а мы идем, нам все равно и надпись не для нас»

не помню, с какой книжкой я ассоциировал эту цитату, но она очень подходит под мою жизнь. вокруг слезоточивый газ, он может проесть все органы и оставить горстку пепла, заразить мои ноги гангренами и для начала могут появиться обычные гематомы. от этого газа не спастись обычным людям и мою руку нежно обвивает ветер. — бля, рось, — я стряхнул пепел в окно, где он растворился, словно в воде, — орать хочу. — в смысле? — он повернулся ко мне, и профилем я почувствовал нахмуренные брови. — ну просто орать хочется. — ну, ори, — пожимает плечами и отводит взгляд в открытое окно, снова затягиваясь. на импровизированном столе стоят пепельница с бычками, блюдце с горячими бутербродами, две чашки с дымящимся чаем и моя бирюзовая зажигалка. смотря на нее, я набираю в легкие побольле воздуха, словно это последняя минута на земле, — вот-вот и нас накроет огромной волной, как в фильме с джейком джилленхолом,— моя грудь стала больше меня, а легкие полны летней прохлады. рык зверя, — дикого животного, — до такой степени громкий и оглушающий. мне хотелось сорвать голос, чтобы больше никогда блять не разговаривать с русланом. мне хотелось представить, что вместо темноты двора я вижу его лицо — я не знаю, чем он так провинился передо мной, но я точно уверен, что не хочу знать его. потому что в компании этого человека мне больше хотелось молчать, чем разговаривать. при виде его слёз, мне хотелось плакать вместе с ним. а когда он отдавал зажигалку, я все больше чувствовал эмоций — переживание, страх, не знаю, — сердце стучало, как бешеное, словно мы с парнями убегали от ментов. но вместо смуглого лица и солнцезащитных очков, я вижу морду своего отца. когда воздух уже был на исходе, я заметил, что за мной подключился рося — он тоже орал в открытое окно, потому что тоже носит на плечах тяжкий груз в виде пьющей матери. а потом, где-то с других балконов пониже, кричит дед, только уже в приказном тоне. мы рассмеялись, и сбросили бычки в пепельницу.