only you

      С бешено колотящимся сердцем Нацу наблюдал за бездушным, молчаливым «онлайн» под ником Грея, которого еще с давних пор он записал «мой». Сначала как в шутку — когда-то давно они просто были друзьями и между ними так или иначе проскальзывали двусмысленные шутки, как у многих лучших друзей. Особенно это было забавно, когда у Грея была девушка: Элис, Лаки, Миледи — Нацу не различал этих девчонок, которыми Грей пытался потешить свое самолюбие или скрасить одиночество, и, когда одна из них случайно узнавала, как их парень прикалывался со своим лучшим другом, они с вескими подозрениями уточняли, какая ориентация у Грея, а тот лишь закатывал глаза, потому что… да, он был би, но шутки с лучшим другом — это шутки с лучшим другом, не так ли? И Нацу до сих пор помнил, как Грей с иронией приговаривал «бойся своих желаний», когда записывал Фуллбастера так, но, признаться, трусом Драгнил никогда не слыл. Поэтому к концу средней школы «мой» в телефонной книге стало буквальным.       И, может, это всё было глупостью, легкой дорожкой для них обоих, ведь встречаться надо из-за сказочной любви, о которой все так твердят, но Драгнилу было достаточно его непрерывного, шумно искрящегося изнутри чувства счастья, что накрывало его, казалось, с головой, словно волны обжигающе ледяного океана, так напоминающего ему Грея.       Однако Грей переживал, что действительно выглядит так, будто из-за парочки неудавшихся отношений с девушками решил, что проще всего сбежать к тому, кто всегда был рядом. Но разве он был виновен в том, что не находил ни в одном человеке того, чего в Нацу было в избытке? Разве стоило его винить, если Драгнил был единственным, кто не вызывал у Грея неловкость, желание закрыться и убежать, как только на горизонте появятся проблемы и некомфортные разговоры? С Нацу ему было легко и спокойно, а если назревали конфликты, он действительно хотел их преодолеть и, хоть их общей реакцией на серьезные конфликты было разойтись по разные стороны и сидеть молча, внутри него всё равно теплилась надежда вернуться. Грей по своей натуре был человеком, сжигающим мосты, но с Нацу он такого даже не представлял. Однако однажды им пришлось столкнуться с ситуацией, где сжечь мосты и отпустить было одним из главных вариантов. И Нацу оказался к этому совершенно не готов.       Как минимум потому, что его преследовало желание быть рядом всегда, даже когда он, как ни странно, не хотел, мысли о Грее приходили в голову неощутимо и до безумия естественно, даже в те моменты, когда он был зол и обижен, когда хотел отгородить себя от него. Но это было практически, нет, ни много ни мало невозможно. Он знал Грея около десяти лет, еще со второго класса, и он уже был не частью его жизни, а неотъемлемой частицей самого Нацу. Хотя Драгнилу казалось, что Грей не только часть него самого, но и всего, что происходит вокруг. Дело, конечно, было только в банальной тоске — этим вечером было ровно два месяца, как они с брюнетом расстались, и Нацу, как скучающий, влюбленный и насмерть к нему привязанный дурак лежал в своей постели, которая, конечно же, тоже ассоциировалась с Греем, с которым он здесь был очень много раз не так уж давно (хотя Нацу казалось вечность-другую назад), и со слезящимися глазами, размышляя о былых временах, даже не обращал внимание на закончившийся плейлист в его наушниках, который он включал, верно, чтобы точно довести себя до истерики, находя себя в каждой строчке какой-то душещипательной песни о разрушившейся любви.       Но среди своих оглушающих мыслей, которые порой давили на него угрожающе сильно, он услышал, как отец — ведь все остальные домачадцы попрятались по своим комнатам, укрываться от ноябрьского холода, снующего в огромной гостиной — смотрел телевизор и это, честно говоря, само по себе было удивительным, потому что он предпочитал читать или слушать радио, опять же, читая, а телевизор смотрел лишь в редких случаях, когда уставшая мать залипала на ситкомы, которых сейчас Драгнил не улавливал.       Единственное, что он слышал, перехватывало его дыхание, потому что из дребезжащих динамиков старого телевизора он слышал то самое реалити-шоу, которое шло практически каждый вечер у Грея по телевизору. Нацу было всё равно, он телевизор не смотрел, да и если бы любил это делать, рядом с Греем смысла это не имело, но брюнет имел привычку включить что-то на фон, будь то фильм или бессмысленные передачи, которые к поздней ночи приобретали всё более пикантные оттенки. Хотя зачастую это были повторы старых юмористических шоу, которые, бывает, смотришь, и радуешься, что это было, а самое главное — прошло, и Грей порой сам выглядел так, будто думает совершенно так же, и порой до бурлящей в венах крови материл всех, кто крутит эти передачи, что этого человека стоит посадить в тюрьму за покушение на деградацию населения. Но раз, может, в двадцать минут, прозвучит забавная шутка, которая смешна лишь своей немыслимой тупостью, и Грей разразится на весь дом, заражая Нацу своим смехом, и именно из-за этих глупых исключений Фуллбастер не переключал канал и оставлял телевизор включенным. Он мог даже умудриться уснуть с телевизором, а Драгнилу было необходимо спать в кромешной темноте, и, когда Нацу стал оставаться все чаще на ночевки, Грей завёл привычку укладываться так, чтобы Нацу утыкался ему в шею и не ныл об ослепляющем свете, а брюнет мог засыпать под негромкий шум телевизора и всеми забытых людишек.       Воспоминания о таких вечерах нахлынули, как только Нацу услышал голоса персонажей, знакомых до боли, ведь Грей, чересчур заинтересованный постановочными и переигрывающими реалити-шоу, невольно заставил Нацу выучить их всех, потому что иначе Драгнил не понимал и восьмидесяти процентов происходящего. А самое ужасное происходило, когда Грей пытался ему объяснить, используя имена, и тогда Нацу, выбирая между сбежать подальше от телевизора и выучить персонажей ассоциативно, выбрал второе, потому что оно могло включать в себя обниматься с Греем.       Уже на протяжение двух месяцев Нацу тщетно подталкивал самого себя к осознанию, что его жизнь теперь другая, и ему нужно свыкнуться с этим. Что теперь он ходит в школу один. Что теперь ложится в девять-десять вечера, а не три ночи, потому что переписываться до глубокой ночи, что за окном уже проблескивает рассвет, было не с кем. Что ему уже незачем сохранять видео с фильмами, которые рекомендуют посмотреть вдвоем, а скаченные туториалы по самодельным открыткам для вторых половинок теперь потеряли свою значимость. Что он больше не будет просыпаться с кучей сообщений, среди которых найдется претензия, что он вырубился, не предупредив. Что он больше не будет играть в монополию с семьей Грея, которая воспринимала его, как родного. Что теперь ему не нужно было ходить к самому дальнему дому в районе, запыхиваясь, ведь его там больше никто не ждет. Ни парень, ни его лучший друг.       Это было так отвратительно, так обидно и несправедливо, что из-за романтических отношений он терял и дружеские. Между ними происходили конфликты, которые оба не умели решать, кроме как изолироваться от друг друга, и Нацу не мог придти, чтоб поплакаться ему в жилетку, как другу, со словами «мы поссорились как партнеры, но ты мне всё еще друг!».       «Какая глупая и вместе с тем хитрая лазейка, — подумал Нацу отрешенно. — С такой бы Грей засмеялся в телевизоре».       Слезы, отчаянно державшиеся в глазах на протяжение минуты, наконец потекли по и так уже мокрым щекам, и Нацу даже не хотел их вытирать. Он и не хотел переставать плакать — даже мысль перестать горевать по утраченным отношениям его отвращала. Грей слишком много значит для него, и, как бы он ни был обижен, его сердце тоскливо пищало от любой ассоциации с ним. Нацу так сильно скучал, так сильно хотел вернуться обратно, чтобы слушать, как Грей смеется — даже если над ним, чтобы смотреть, как он поджимает губы смущенно, никак не привыкнув к нежным словам от Нацу, чтобы чувствовать его ритм сердца, когда удается заснуть на его груди.       Но он не мог, не мог, потому что они расстались, и это было так глупо. Так думает Драгнил сейчас, остывший от ссоры, скучающий по своему Грею, с которым раньше обсуждал все свои конфликты с кем бы то ни было. Но еще полтора месяца назад, нет, больше, может, едва ли меньше двух месяцев назад, он был взбешен. Грей его не понимал, а он не понимал Грея, и самое противное, что Драгнил словно и не знал, как объяснить. Словно понимать тут было и нечего, Грею стоило лишь посмотреть со стороны Нацу и все пазлики сойдутся воедино, однако, прелесть была в том, что Грей думал точно также, и они, так и не сумев ничего друг другу доказать, разошлись, обидевшись на узколобость.       А дело было лишь в девчонках — кто бы мог подумать? Между двумя лучшими друзьями, которые дружили с детства, смеялись с мальчишек, теряющих голову из-за какой-то девочки, которой на них плевать, возникло недопонимание таких масштабов, что прервало их отношения. Хотя, честно говоря, это не было редкостью — Люси, подруга Нацу, которая была его соседкой и жила через три дома от него, утешала его, что это просто очередная ссора, одна из сотен или даже тысяч, что возникали между ними. Она говорила «вы не разлей вода, не волнуйся! сколько уже раз вы так ссорились?» и Нацу, сжимая челюсть от очередного порыва слез, говорил про себя с горечью «ни разу». Да, они с Греем были весьма импульсивными, вспыльчивыми и неуравновешенными, могли придираться друг к другу, огрызаться, драться, гавкаться днями напролет, но после этого непременно мирились — причем, быстро.       Да, было такое, что они не общались пару дней, может, неделю, дуясь на друг друга, не желая ломать свою гордость и идти навстречу, но в таких ситуациях обстоятельства связывали их вдвоем, и им не оставалось ничего, кроме того как плыть по течению. То семья Грея звала Нацу на ужин, то учителя сажали их за одну парту, казалось, подписывая себе смертный приговор из-за их вечных перепалок, но во время конфликта они были необычайно тихи, поэтому учителя сажали их вместе, с надеждой, что они сработаются. То произойдет какая-то потасовка, Нацу будет ругаться с учителями и Грей за него вступится, чтобы придурка окончательно не отстранили, или на Грея начнёт гнать какой-то бугай, с претензией, что своей смазливой внешностью брюнет увёл его девушку, и Нацу, несмотря на ссору, не останется в стороне — разве он мог пропустить возможность надрать кому-то зад бок о бок с брюнетом?       Но в этот раз не было приглашений, не было наивных учителей, катастрофических дебатов и бугаев с обвинениями. Чуда не происходило, и, Нацу не знал, додумался до этого Грей или бросил их отношения сгорать в прошлом под названием «опыт», но сам Драгнил уже понял — если он и хочет вернуть времена, когда расставание казалось лишь несбыточным страшным сном, то ему нужно было наступить на свою гордость что есть мочи.       От нее, признаться, уже ничего и не осталось, и если раньше он был готов, как баран, упереться рогами, упрямо споря с Греем, что он поступает неправильно, как бы наивно ни считал, что это не так, то сейчас Драгнил едва ли не был готов к тому, чтобы Грей эти самые рога наставил. Впрочем, Грей не выглядел как изменщик — Нацу за ним такое никогда не замечал, однако брюнет начал вести себя весьма подозрительно около трех месяцев назад. Может, Нацу казалось, но даже если он надумывал, у Грея был язык, чтобы всё объяснить, а не бросаться обвинениями в ответ. Хотя, может, Грей объяснял, а Нацу не хотел слушать, но у него были на то причины.       Между ними не было никаких предпосылок к будущему разладу — они всё также грызли друг другу глотки в шутку, переписывались, если не были рядом, ходили из классу к другому, ели вместе, приходили в школу и уходили, пропускали вместе — стоило Грею написать с утра, что он плохо себя чувствует и не пойдет, так Нацу, даже будучи уже у своей входной двери, мигом развернется и пойдет спать прямо в школьной форме — что ему в школе делать без Грея? Но, как и обещали, их класс разделили на две группы, и теперь на литературе и математике, на которой Нацу так любил не писать примеры, а играть с Греем в крестики-нолики — хотя бы визуально они связаны с математикой! — Драгнил и Фуллбастер были разлучены и это было настоящей трагедией. По началу они просто не появлялись на этих предметах, прогуливая в кабинках туалета, а потом, когда не только староста, но и классный руководитель настучал по голове с угрозами разъединять их даже на других предметах — им пришлось смириться и потерпеть парочку часов на учебной неделе порознь.       Нацу поначалу сильно скучал — и по Грею, и просто на уроках, потому что учиться он привык на интересных предметах, а литература с математикой такими не являлись. Литература — потому что преподаватели уж слишком возвышали значимость каких-то рассказов от неизвестных людей, которых какие-то умные дяденьки в костюмах назвали гениями. Математика — потому что она тупая, муторная и вообще Нацу не пригодится. Ну и потому что он её не понимал — но это не являлось основополагающей причиной, как сам Драгнил утверждал. Но литературу переварить он еще мог, потому что своим красноречием выкручивался по любому вопросу о произведениях, которые даже не читал. Получал пятерки просто за то, что умел лить воду, вынуждая весь класс похихикивать с его остроумных и бессмысленных ответов учителю, который был поглощен задумкой рассказа, о которой Нацу так распинался, слишком глубоко.       Тем самым он становился местным шутником, а Нацу было лестно рассмешить класс — он в целом любил быть в центре внимания, потому что запоминался другим и мог без проблем познакомиться с кем-то, попросить помощи, пристать с неуместным вопросом, потому что «это же Нацу». Хотя, конечно, были те, кто пытались поставить его на место или шарахались от его эксцентричной личности, но Нацу на таких внимания не обращал. И, хотя он был весьма дружелюбным и мог скоротать время, веселясь практически с каждым встречным, ведь переворачивал их мир вверх-ногами своей бодростью, вытрясая из них весь негатив, были те, с которыми Драгнил не мог найти общий язык.       Это была его соседка по парте на математике — строгий учитель рассаживал всех так, как ему было угодно, поэтому неугомонного Драгнила посадили с тихоней ботанкой, чья цель в школе была учиться и получать достойные оценки. Проще говоря, ей с Нацу совершенно не по пути. Он принял для себя это, как истину, сочтя девчонку одной из немногих, кто был просто статистом в его классе, хотя трудно назвать статистом того, кто во время контрольных и самостоятельных является самым популярным человеком в классе. У Леви в целом было много друзей — на переменах к ней подходили позвать вместе пойти в магазин, в столовую, в туалет, рассказывали какие-то новости, и это было не один-два человек, а несколько групп. И Нацу замечал это и раньше, и думал, что это лишь потому, что она умная и может дать списать, поэтому все были такими приторно милыми и добрыми.       И это выглядело логично, словно вывод какой-то задачки по геометрии, которая Нацу, честно говоря, тоже не давалась. Но, если умная Леви и была задачкой по геометрии, немудрено, что Нацу её неправильно разгадал, потому что друзья её были не такими меркантильными и корыстными тварями, как Драгнил изначально предположил. У них действительно был вкус в друзьях, потому что эта девчонка, которая первая сдавала домашнее задание и без страха выходила к доске решать примеры, название которых Нацу с трудом выговаривал, была и вправду… интересной. Несмотря на то, что Драгнил отнесся к ней предвзято и не особо разговаривал с ней, что само по себе было редкостью, однако он этого не делал лишь потому что был погружен в свои мысли о том, чем они займутся с Греем, когда наконец встретятся после этого мучительного расставания, Леви не приняла это на свой счет и могла спокойно говорить с Нацу, если он возвращался в реальность и спрашивал что-то, связанное с учебой.       Чаще всего по делу, но позже даже такие разговоры приняли более теплые, дружеские оттенки. То Драгнил спросит, на каком они уроке, заставив Леви еле давить смешки, ведь математика была единственным уроком, на котором они сидели вместе, но Нацу слишком терялся во времени и пространстве, никак не привыкнув вставать так рано после летнего режима. То спросит, сделала ли она задание, о котором учитель вспоминал словно на ходу, требуя тетрадки, и она, к удивлению Драгнила, признается, что нет, приземляя свой образ заучки. То Леви подскажет Нацу ответ на пример, который у него спрашивали устно, а он, пытаясь ее отблагодарить, потому что из всех одноклассников она чаще всего ему помогала, а не просто глупо хихикала, словно над клоуном, подарит ей шоколадку, купленную в столовой. То Драгнил поделится учебником, потому что девушка его забыла, засидевшись над домашним заданием допоздна, и так Нацу почувствует, что хоть чуть-чуть является полезным для Леви, которая была доброй просто так, ни за что.       Из-за того, что он с ней поладил, и ее компания в целом была приятной — не навязчивой, отзывчивой, сочетающей в себе такие, казалось, несовместимые качества — как веселье и умиротворение, Драгнил пересел к ней и на литературе, где они уже вели себя действительно, как друзья, а не соседи, готовые друг другу помочь. Смеялись над преподавателем, который порой толкал такие заумные, но абсолютно пустые по смыслу речи, что казалось они что-то принимают перед уроками. Обсуждали произведения школьной литературы, которые были знакомы только Леви, и Нацу — с её слов. С Макгарден литература становилась не такой нудятиной, и, когда она быстро пересказывала, посмеиваясь, романы, что писались годами, у Нацу так и вылезала улыбка на губах — и он был только рад, что кто-то смог вызвать в нем интерес к чему-то с виду совершенно скучному.       Леви, помимо литературы, даже смогла помочь Нацу слезть со сплошных двоек по математике, а самое впечатляющее, что не просто давая списывать. На заменах или, когда учитель опаздывал, она помогала Нацу понять, что за символы в её тетрадках и почему в его тетради они тоже должны быть. Нацу поначалу хмурился, вредничал, что оно ему не надо, но когда учитель, увидев, что у него нет ни одного домашнего задания, пригрозил ему вызвать родителей в школу, и Драгнил весьма быстро переобулся, не желая беспокоить родителей, и так убивающих время на работе. Поэтому с серьезнейшим видом вникал во всё, что объясняла ему Леви, и самое страшное было, что он многое понимал. Было ли дело в превосходных преподавательских навыках Леви или в смекалке Драгнила, которую раньше он жадно убирал подальше, стоило зайти речи о математике, но принцип многих примеров и задач до него доходил, а если нет, он умудрялся найти более простой способ, который Леви называла ненадежным, но удачливо верным. Хотя он ошибался больше, чем решал правильно, он гордился хотя бы тройкой, которую он от и до получил сам, не списывая.       И Леви гордилась им тоже, поощряла его старания, и помогала разобрать его неудавшиеся примеры. Нацу светился от счастья, что подружился с Леви, не только потому, что она ему помогла понять математику или изучить литературу больше, чем на один процент, но и потому что была просто хорошим другом, с которым он забывал о скуке, в прошлом настигающей его каждый раз, когда звонок разъединял их с Греем. И ему даже было немного совестно, что он всё еще выглядел, будто просто пользуется ею, будто она — подруга лишь на математику и литературу, но по-другому он просто не умел, ведь Грею он посвящал всё своё свободное время. Он здоровался с ней, общался в школьном коридоре, если встречал, задавая глупые вопросы, с которых она так негромко и забавно хихикала, писал ей, чтоб она не брала учебник, потому что он возьмет, но на этом все, и он искренне надеялся, что не обижает её, ведь, вроде бы, все знали, что они с Греем — лучшие друзья, поэтому он практически всегда был с ним. Но у Грея тоже появился кто-то на раздельных с Нацу уроках, и Драгнил отнесся бы к этому совершенно спокойно, ведь заводить друзей это здорово, однако он бы не назвал те отношения, которые завёл брюнет, дружбой.       Со своей «Леви» Грей познакомился по своей воле — в этом году у них появилась новенькая, и брюнет на неё особо не обращал внимание поначалу, но, когда Драгнил его покинул на математике и литературе, он, оставшийся сидеть один, обратил внимание на девушку, которая тоже была одинока. Не то чтобы Грей был тем, кому не плевать, кто вызывается помочь даже тем, кто этого не просит, но на минуту ему показалось, что девушка отличалась от других и поэтому не могла найти себе хотя бы приятеля. И самым привлекательным было то, что по ней нельзя было сказать, что её это не устраивало.       Суровый, мрачный вид девчонки с голубым каре, угрюмый и неприветливый взгляд подведенных глаз, резкость в движениях и холод в голосе — Грей догадывался, почему у неё не было друзей. Но ему было любопытно, потому что всех одноклассников он знал, как свои пять пальцев, и никто из них не был таким нарочито грозными, хмурыми. Быть может, она и правда была такой — Грей намеревался это и узнать. Анализ характера — тоже занятие, относящееся к литературе, верно? Какая разница, персонажа или реального человека.       Так он решил к ней подсесть, и, в принципе, был удивлен, что она разрешила, но девчонка не была таким ледяным айсбергом, как казалась изначально, потому что, услышав, как Грей вежливо просит разрешения, оглянулась на него с испугом и изумлением, и, пожав плечами, растерянно сказала «ну садись». И Грей даже немного чувствовал себя Нацу, который отличался своей доставучестью, неучтивостью и грубостью, потому что время от времени лез к новенькой с вопросами. И вроде бы это было нормальным, но, с другой стороны, он сам придерживался мнения, что соседство по парте не обязывает людей к общению и чрезмерному — что ж, по мнению Грея, к любому — дружелюбию. Но здесь словно сработал эффект «кто, если не я?», будто у Грея проснулась мания — и величия, и дружбы, и утоления от скуки возникшего любопытства. Он задавал обычные вопросы, на которые девушка односложно отвечала, такие как откуда она перешла к ним, есть ли у нее знакомые в этой школе, какие у нее первые впечатления и тому подобное.       И, когда Грей увидел, что этой с виду мрачной девушки и вправду присуща неприветливость, что ей эти светские разговоры неинтересны и он лишь докучает новенькую, он замолк в собственных размышлениях, а она, к его изумлению, спросила «а ты как?». Такой пустой и странный вопрос, но на её лице проблескивало то же любопытство, что и у Грея, только с чуточкой боязни потенциального отвержения. И Грей рассмеялся, удивляясь, что, только сдавшись, он позволил льду треснуть. Девушка мгновенно стукнула его по плечу, едва ли ощутимо, хмурясь «не смейся надо мной!», а он захохотал громче и, как ни странно, его выгнали из класса. Джувии было обидно за своего соседа, которого забрали сразу же, как только у них появилась возможность контактировать не только как неловкие одноклассники, поэтому она отпросилась в уборную, и весь класс, конечно же, понимал, что следовала она не в туалетные кабинки.       Так она нашла его на лавочке в коридоре, и очередь смеяться была уже за ней, потому что глаза Фуллбастера поползли на лоб, когда он увидел её, пришедшую к нему.       — Тебя что, тоже выгнали? — спросил он тогда.       — Да, потому что ты так и не ответил на мой вопрос. Вот ответишь — и вернусь!       Она усмехнулась лукаво, и Грей почувствовал, что покорил Эверест, не меньше. Ему действительно хотелось, чтобы её мрачность сменилась на такую, даже с частичкой сарказма, ухмылку-улыбку, и он был рад так глупо посмеяться с ней над какими-то мелочами, которые, казалось, совершенно не привлекут внимание такой холодной, отчужденной дамы. И так они подружились — Грей весело смеялся с внезапно дружелюбных вопросов такой снаружи недружелюбной Джувии, а она, пытаясь вернуться в суровое состояние, принимала тщетные попытки заставить парня перестать хохотать. Джувия, которая попросила его номер, потому что в группе класса не различала ни одного одноклассника, записала брюнета как «хохотун», с чего Грей тоже посмеялся. И первым, что она ему написала, было, конечно же, «как ты?».       И так они стали общаться, даже ближе, чем Нацу с Леви, может, потому что у Джувии не было никого, кроме Грея, разве что пара знакомых, с которыми она переговаривалась ни о чем в школе, но Фуллбастер оказался тем, кому она может написать не только с вопросом о домашнем задании, но и с целью поболтать, поспрашивать о том, смотрел ли он сериалы, которыми она поглощена днями напролет, послушать то, как он ей рассказывает о фильмах, просмотренных недавно, а затем попасть в бездну под названием любимые реалити-шоу Грея Фуллбастера. Нацу чувствовал себя немного брошенным, когда Грей, до того читающий его сообщения за пару секунд, был онлайн и не отвечал пару минут, и, когда у Нацу хватило смелости докопаться, в чем же дело, брюнет как ни в чем не бывало ответил «переписывался с новенькой». Драгнил был вспыльчивым, был категоричным, но он не хотел гнать на Грея, ведь у Нацу тоже появилась подруга, и он с тихой обидой проглотил свои подозрения о том, что он уже «старенький» и не развлекает Грея достаточно.       Он попытался отвлечься, попытался поставить себя на место Грея — может, ему самому тоже станет общаться со своей соседкой так, будто они лучшие друзья. Но слова как назло не лезли в голову, и даже на обычный, возможно, заданный чтоб поддержать беседу вопрос Леви «как дела?», он не знал, что ответить. Он привык отвечать «отлично», потому что, по правде, всё так обычно и было, когда Грей был рядом с ним — и морально, и физически, но сейчас у него язык не поворачивался так сказать, потому что внутри, наверное, впервые, разгоралось разрывающее, злобное, смешанное с грустью и обидой чувство. Нет, он злился и до этого на Грея — тот мог выкинуть что-то такое, из-за чего Нацу едва ли не задыхался от гнева, но это было что-то моментальное, настоящее, что-то, за что можно зацепиться и сообщить «эй, это было больно». В этот раз, когда Грей общался с Джувией, одной своей фразой, со стороны ничего не значащей, заставлял безрадостную и унылую девчонку улыбаться ярко-ярко, словно она вмиг становилась самой счастливой на свете, Драгнил ощущал, что он онемевал, не мог сказать Грею, что ему дико, чуждо, чувствовал, будто бы Фуллбастер услышать его не мог и ускользал от Нацу, а он не мог зацепиться за него, как бы сильно ни хотел.       И все, что у него вырывалось в знак протеста, — лишь язвительные ревнивые шутки, которые, честно говоря, напоминали не шутки, а претензии, хотя может быть потому что мысленно такими и являлись. Грей непонимающе хмурился, когда Нацу, услышав, что Фуллбастер не может или не хочет сделать что-то, отвечал «если бы Джувия попросила, наверняка бы согласился». Всё его желание проявлять инициативу пропадало, когда, позвав Нацу погулять, он ядовито выдавливал «что, Джувия была занята?». Ему было дискомфортно от раздражения Нацу, которое он так очевидно выражал каждый раз, когда на его телефон приходило уведомление от Джувии. Грей бы его понял, но Нацу не был один-одинешенька, у него были друзья помимо Грея, тем более, подруг — Люси, Леви, он был любимчиком старосты — Миры и в любой момент мог подойти к ним и заболтать, неся бред и вызывая смешки. Нацу был притягательным, он это прекрасно знал, пользовался, но стоило Грею уделить двадцать процентов своего внимание не ему, а кому-то другому, тот устраивал такие истерики, что Фуллбастеру становилось противно от его эгоцентричности.       Он понимал, что им надо было поговорить, обсудить, может, ему бы удалось донести до Драгнила, что он раздувает из мухи слона, иначе Грей потеряет этого скандального парня, который, к сожалению или счастью, вкупе являлся его лучшим другом. Но он, как и Нацу, ограничивался лишь желаниями, и если в голове было «ты мне дорог, я тебя не заменяю, не переживай», то изо рта вырывалось «если бы я хотел, чтобы мне трахали мозги, я бы встречался с какой-нибудь девчонкой, а не тобой». И Нацу, едва сдерживаясь, чтобы огрызнуться «я знаю, с какой», заводясь, цедил зло «если бы хотел быть куколдом, вырастил бы рога».       В итоге, как раз два месяца назад они поссорились с концами. Нацу не помнил, чтобы он когда-то так сильно разозлился, потому что после этого разговора, который легче назвать обменом обвинений, он чувствовал дыру в груди, которая распространяла чудовищную, горькую и тягучую боль изнутри. Он ощущал себя опустошенным — выйдя из дома Грея, откуда он просто убежал, он мгновенно заплакал, потому что никаких больше эмоций у него не осталось. Вся обида выкипела, выйдя с оскорблениями и желчью, что копилась в нем, оставила за собой оглушающую пустоту, мгновенно заполнившейся тоской и сожалениями. Может, он чувствовал себя так гадко, потому что никогда не хотел и вправду обижать Грея, никогда не хотел покрывать его бранью, потому что Грей всегда оставался частью него самого, проросшим ростком в его легких, который стал отворачиваться от солнца.       Тогда они сидели у Грея дома, смотрели ленту коротких видео в телефоне Драгнила, один из таких редких беззаботных моментов их рутины, которой Нацу в последнее время не хватало, потому что именно в такие моменты брюнет был рядом и всё его внимание были посвящено тому же, чему и Нацу, и они были близки хотя бы на некоторое время. Но Драгнилу пришло уведомление об сообщении от Леви, которая запоздало ему ответила на какие-то сообщения, и Грея чёрт дернул за язык прокомментировать это.       — Видишь, ты тоже переписываешься с кем-то.       Нацу повернулся тогда в сторону Грея, вывернувшись из его объятий и уставившись с холодным, непроницаемым и пугающе обиженным взглядом на несколько долгих секунд. Для него было просто смешно сравнивать его переписку с Леви, где он задает пару вопросов о школе, а она отвечает, с перепиской Грея с Джувией, где количество сообщений уже грозит быть равным с чатом с Драгнилом за последние три месяца. Вот только смех у него не вырывался, ни смешок, ни усмешка или улыбка, он смотрел на Грея, как на предателя и врага, и как только тот озадаченно спросил «ты что?», Нацу хватило сил ответить лишь «ты еблан». И обычно Грея такое не задевает, но он уловил претензию в этом, якобы он опять не видит проблемы, он не слышит Нацу, который устраивает спектакль на пустом месте. Он начинал распыляться «в чем твоя проблема? что на этот раз?», а Нацу говорил, что это всё то же самое, о чем он твердил Грею, что он действительно «еблан», если сравнивает Леви и свою подружайку, с которой он «в дёсны сосётся». Грей даже потерял дыхание от возмущения, начал предъявлять, что Драгнил сошел с ума, если несет такое, парень едко проговорил в ответ с обидой в голосе «лучше быть сумасшедшим, чем слепым. Или ты нарочно делаешь вид, что не замечаешь, что ты ей нравишься?».       — Ничего я ей не нравлюсь, ты надумываешь, ты помешанный! — Грей хотел убежать от Нацу и его обвинений, пока сам не скатится в сплошную агрессию и не наговорит того, что вертелось на языке.       — Помешался здесь только ты и на себе, если подружился с той, кто обязательно будет тебе ноги лизать, потому что больше, сука, некому. — Нацу чувствовал, что не хочет это сказать, что изначально этот разговор должен был касаться только Грея, который как будто бы потерял в Нацу интерес, из-за чего он и становился таким жалким и взвинченным, но вырывается только злость, ярость, оскорбления без осмысления. Ему самому больно от того, что он говорит, он мгновенно жалеет, но остановится уже не может, словно двигается, как снежный ком, летящий с горки.       — Завали ебало, обиженка, и не обливай Джувию говном, если так зол на меня. Хотя я до сих пор не понимаю почему, ты, блять, считаешь, что весь мир должен крутиться вокруг тебя и если я уделяю немного внимания своей подруге, а не тебе, то планета — со мной и с ней в том числе — должна взорваться нахуй? Раньше тебе было хорошо сидеть на двух стульях — общаться со мной и сотней подружек, Люси, Мира, Лисанна, с которыми я нормально общался тоже, но как только дело доходит до моей дружбы с теми, с кем ты не дружишь — о господи, такие существуют?! — так это, блядь, всемирная трагедия, я изменщик, ты бедный-несчастный, его не услышали, не поняли, не приняли, отвергли, как будто я не сидел с тобой сейчас и не смотрел видео, как ни в чем не бывало. Меня это заебало, Нацу, заебал твой эгоизм, твоя ревность, твои истерики. Ты меня заебал.       И Нацу, пораженный словно молнией, застыл на пару секунд, а затем, схватив рюкзак, молча ушел из его дома, умчавшись так быстро, что мать Грея не успела заметить, кто это выбежал. Она заглянула в комнату брюнета боязливо, и обнаружила лишь Грея, стоявшего к ней спиной, затаила дыхание, чтобы спросить, в порядке ли он, и поняла, что он затаил его тоже, лишь напряженно замер, не вдыхая с того самого мига, как захлопнулась входная дверь.       Нацу вспоминал этот день чаще, чем стоило бы. Он удалил ту соцсеть, которую они листали, потому что слезы сами наворачивались, как только он смотрел какой-то ролик и слышал в своей голове «как будто я не сидел с тобой сейчас и не смотрел видео, как ни в чем не бывало». Со временем, думая об этих словах, Нацу увидел в них что-то большее, чем складную формулировку. «Как ни в чем не бывало» — имел ли он в виду, «как будто ты меня не заебал», в чем признался позже? Драгнил не знал, и знать, честно говоря, не хотел, стараясь внушить себе, что он не должен так много думать о том дне, который причинил ему слишком много боли, который разломал его, не напополам, а на множество-множество кусочков, которые вряд ли теперь сойдутся вместе. Что он должен сосредоточиться на том, что Грей в нем не нуждается, что устал от него, значит это надо принять, потому что Фуллбастер весьма четко выразил свою точку зрения.       Хотя Нацу, конечно, не мог так сразу принять это — он думал и думал, неужели можно так быстро отказаться от близкого человека? Неужели его новая подруга оказалась ему дороже Нацу, который был его лучшим другом, парнем, да и в любой роли поддерживал его, утешал, когда тот чувствовал себя ничтожным, помогал, если Грей не справлялся, был с ним в одной лодке практически всегда, и любая помеха казалась им ни по чем, будто бы, если они будут вместе, если постараются, преодолеют всё. Но, оказывается, не всё, и оказывается, брюнет это ценил не так сильно, как Нацу, потому что, высказав всё это, ни разу не пришел со словами «я погорячился» или «нам стоит поговорить». Драгнил задумывался, стоит ли ему быть таким человеком, кто придет с заветными словами «нам стоит поговорить», но молчание Грея, его отдающее эхом в голове Нацу «ты меня заебал», только плодило сомнения в рациональности такой идеи.       Как же жалко он будет выглядеть, как же уморительно со стороны проситься к тому, кто отказался от тебя и не предпринял ни единой попытки вернуть слова назад. Из песни слов не выкинешь — это верно, но Грей мог хотя бы спеть ремикс, спеть ту же, с другими словами, и Нацу почувствовал бы себя как Джувия, улыбающаяся ярко-ярко. Хотя Нацу было уже всё равно, как он выглядит. Ему будет больно, если Грей повторит свои слова, скажет, что истеричный парень ему не нужен (которым Нацу тоже совсем не хотел быть), но если был хотя бы ничтожный шанс, что это сработает, что Грей пойдет навстречу, что он тоже безумно скучал и жалел о их ссоре, то он должен был воспользоваться им.       Запах Грея, который Драгнил ощущал, словно призрачный, остался на постельном белье Нацу, как бы тщательно он его ни стирал. И сейчас Нацу, колебаясь в сомнениях, учуяв его буквально на мгновение, почувствовал, как его сердце с волнением и нетерпеливым наказом трепетало «пиши!».       Время было около полуночи, на первом этаже реалити-шоу сменилось любимыми комедийными шоу Грея, и его статус в соцсети, где Нацу раньше беспрестанно писал ему, был «онлайн». Он открыл диалог с ним, где последние сообщения были в сентябре, а самым последним было «жду» с сердечком, потому что тогда Нацу должен был придти к брюнету. И все эти два месяца эта фраза мозолила Драгнилу глаза, заставляя задумываться, ждёт ли он сейчас. Ждёт ли, чтобы Нацу ему написал, чтобы пришёл к нему, чтобы вернулся?       Ощущая, как пот заливает его ладони, словно он на высоте нескольких сотен метров смотрит вниз, предчувствуя, что вот-вот разобьется, он печатает непослушными пальцами и с вытаращенными глазами, желая убедить себя, что решается на такое не во сне, простое, но очень-очень нужное «привет, Грей, нам надо поговорить».       А потом замирает. Что за «нам надо»? Он не хочет принуждать, ставить перед фактом, оставить без выбора. Он хочет, чтобы Грей сделал пять шагов, если между ними было десять. Остальное Нацу преодолеет сам, с осознанием, что не зря.       Но сменяет свою фразу на «не хочешь поговорить?» и в этом умоляющем, жалостливом «не хочешь?» так очевидно читалось, что ни о каких пяти шагах речи не идет. Десять, сто, тысячу Нацу не пройдет, а пробежит за Греем.       Он вновь перепечатывает, и, смотря на окончательный вариант «привет, Грей, не против поговорить?», слышит своё неугомонное сердце, которое оглушает его уши. Он думает, что, пока он зависает на месте, Грей может увидеть «печатает», может выйти из сети, может уснуть и оставить Нацу неспящим из-за переживаний, поэтому нажимает отправить, промахнувшись несколько раз. Давно он не переписывался — или просто нервничал?       Но проходит минута, другая, значок «онлайн» остается неизменным, но «прочитано» так и не появлялось. Минуты, когда он отправил сообщение, увеличивались, как и напряжение Нацу, который ощущал себя так беспокойно и неуютно, будто бы перестал дышать, когда написал Грею, и медленно ждал своей окончательной смерти, которая так и не наступала. Он ждал вздоха, который был ответом Грея, но не дожидался — прошло десять минут, и Нацу вышел из чата, чтобы зайти на профиль и убедиться в подозрениях, которые мельтешили на задворках еще обиженного сознания. Конечно, Джувия была онлайн. Конечно, Нацу ждал, пока Грей пообщается с ней, чтобы поговорить с ним о том, что ему это некомфортно по некоторым причинам, которые они могли обсудить и разрешить.       От этого противного чувства, что Нацу всегда будет на втором месте, или ему придется делить первое, даже в такие стрессовые периоды, когда Нацу плачется и пишет Грею, а он его не читает, он не сдерживается и удаляет сообщение. Бросает телефон в одеяло и, закрыв лицо руками, глубоко вдыхает, в тщетной попытке предотвратить подступающую истерику. Он такой слабый, такой глупый, такой наивный!       И он начинает беззвучно рыдать, дрожа всем телом, потрясывая время от времени плечами, закрывает лицо, чтобы его не было слышно, но все равно шмыгает в ладонь, а его слезы размазываются по всему лицу. Ему было так горько от осознания, что он был таким влюбленным дураком, не способным отпустить Грея, и выходом было бы набраться смелости и заявить парню, что он больше не закатит истерик, он будет хорошим, терпеливым, уважать Грея и его выбор, его друзей, ценить то, что имеет, а не придираться к тому, что не получил какую-то часть его внимания. Но Нацу, задыхаясь от плача, понимал, что он всё еще ревнивый, истеричный, что хотел бы быть с Греем все свое время и никогда-никогда его не отпускать, поэтому вернулся бы к Фуллбастеру с пустыми руками, без результата. Он правда его любил, но разве он был виноват, что его любовь была такой?       Он был готов вновь заскулить, как избитый, брошенный щенок, в очередной волне своих жалких рыданий, но услышал вибрацию телефона. Он отключил уведомления на все приложения, потому что его раздражают лишние звуки, и, получая неожиданную вибрацию от новых приложений, он раньше мгновенно проверял телефон, думая, что это Грей. В итоге таких приложений у него не оставалось, и беззвучное стояло даже на сообщениях от родителей. Но он же удалил сообщение, еще до того, как Грей прочитал, как такое может быть? Или тот решился написать сам, как и Нацу… Нет, такого быть не могло, и Драгнилу не стоило позволять своему раздробленному сердцу понадеяться собраться воедино.       Он берет свой телефон и читает, наверное, со скоростью звука, но понимает не сразу. мой ❤ привет, Нацу, извини, что не ответил, был в душе увидел увед только когда вышел да, я тоже хотел поговорить       У Драгнила совершенно вылетело из головы, что Грей моется под музыку, которую включает в этой самой соцсети. Поэтому он мог не услышать, поэтому был онлайн, поэтому не читал, но всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, поэтому Нацу мигом встал с постели, чувствуя резкую головную боль от прошедшей истерики, спустился к отцу, все еще смотрящему телевизор, и попросил:       — Папа, ударь меня!       Игнил уставился на него, как на умалишенного, и, нахмурившись, запротестовал упрямо:       — Не буду я тебя бить, дурачьё. Ущипнуть могу.       — Нет, ударь.       Игнил поджал губы, изумляясь, откуда в сыне столько неуёмного запала и упертости, а потом, понимая, что, конечно же, от него самого, решил помочь Нацу, но не ударом или щипком: наступил на ногу, как следует, и парень запрыгал на здоровой ноге, приговаривая ой-ей-ей-ей. Это тоже было больно, возможно даже лучше, чем удар, ведь к нему он был готов, а к такому — совсем нет, но, взглянув в свой телефон, он всё равно увидел сообщение Грея, и не знал — радоваться, что он не во сне, или плакать от переизбытка эмоций, накатывающих волнами-цунами.       — Что, Грей? — вдруг спросил отец, так вовремя со своей проницательностью.       — Да. — смущенно протянул Драгнил, вспоминающий, что жаловался даже родителям на произошедшее, потому что был слишком убит и хотел поделиться хоть с кем-то.       Он тут же убежал наверх, смешно топая по ступенькам, открывая чат с Греем. Его накрыло ужасное чувство: он так ждал этой возможности, этого вечера, когда они спишутся, но он совершенно не знал, что сказать. В мысли лезло только банальное «я скучал», но эта фраза ничего не изменит. Разве что, от Грея. Поэтому он взглянул еще раз на сообщение Грея, желая найти там что-то, за что он бы зацепился, и ничего лучше в голову не пришло, поэтому он написал, сам смеясь с абсурдности происходящего: я, только что с лёгким паром :)       Не прошло и пяти секунд, как Грей написал привычное «АХАХАХ». Драгнил улыбнулся: Грею весело! Грей смотрит, Грей слушает, Грей заинтересован. Нацу этого так не хватало. мой ❤ так, а если серьезно, то я хотел поговорить, чтобы извиниться       Сердце Нацу заходится в ударах, слишком частых даже для возбужденного ритма, и он не может почувствовать радость, не может насладиться моментом, потому что волнение вызывает в нем глупые переживания: то есть, он извинится, а потом уйдет? Нет-нет-нет, не надо!       Он с вновь потеющими ладонями наблюдает за «печатает» под ником Грея, и у него опять наворачиваются слезы — он никак не может поверить, что не спит, что Грей действительно реальный, пишет ему, несмотря на удаленное сообщение, печатает уже несколько минут, кажется, полотно текста, будто бы ему не плевать, будто бы слова, сказанные в тот день, были лживы. Нацу хочет в это поверить хотя бы на секунду, хотя бы на одну! мой ❤ Нацу, мне так жаль, что мы с тобой так глупо поссорились. я не хочу обесценивать, но ни одна ссора не стоит того, чтобы мы так долго не общались. но это, конечно, моя вина, я тебя послал, и это мне нужно было написать тебе, и я хотел практически каждый день, но не набирался смелости, ждал подходящего момента, откладывал, боялся, что ты будешь злиться и скажешь отстать, и, честно говоря, ты имел полное право на это. но я хочу, чтобы ты не ревновал не потому, что это бесит, (хотя ты, конечно, весьма резко это выражал, но, наверное, подозревая измену, я бы вел себя и похуже), а потому что я никогда бы не променял тебя ни на кого другого. это звучит, конечно, странно, особенно после двух месяцев разлуки по моей же инициативе, но с тех пор как ты ушел, я не мог думать ни о ком другом, я всё ждал и ждал того момента, когда все станет как прежде, когда мы были вместе, когда мой день начинался с тобой и с тобой заканчивался. но я, как трус, ничего не предпринимал, и за это себя корил. а твое удаленное сообщение просто стало последней каплей моего ожидания от самого себя. прости, что я наговорил тебе тогда, прости за то, что не говорил ничего все эти два месяца. ты верно тогда сказал — еблан)       Нацу долго читал, на одном дыхании (и тут же задыхаясь, конечно), шепча вслух, а его щеки горели. Это правда Грей? Нацу не спит? Что ж, ступня отца казалась весьма реальной, и Нацу сегодня не хотел спать весь вечер, уж слишком взбодрившись от своих меланхоличных мыслей, которые грубо возвращали его в реальность, где он был без Грея, так что сейчас он вряд ли спит. Он чувствует, как сердце ноет от распирающего счастья, а щеки уже онемевают от улыбки, вырывающейся сама по себе от слов Грея. Он скучал по нему, он думал о нем, он хотел быть с ним, он сожалеет о сказанном! Нацу мог позволить себе помечтать мимолетно лишь об одном, но когда реальностью оказалось всё, он готов был лечь и умереть. Ему больше ничего не нужно было.       Он не сдерживается от уточнения, надеясь, что правильно всё понял, что Грей не убежит после своего прощения. я, только что Это правда? ты реально хочешь быть со мной или... тебе просто стыдно за свои слова? тебе не надо говорить того, что ты не имеешь в виду, если просто хотел извиниться и все       Драгнил поджимает губы, ожидая ответ с таким чувством, что будто знает, что Грей ответит. Будто тот и вправду сейчас напишет что-то вроде «я не хотел тебя так сильно обижать, вот и извинился, а так я встречаюсь с Джувией», хотя это напрямую противоречило словам Фуллбастера о том, что он не променял бы Нацу ни на кого, но что только ни наговоришь, чтобы удовлетворить свою совесть.       Грей сначала несколько секунд просто остается в чате, будто бы уставившись на сообщение — может, оно застало его врасплох? — и лишь спустя минуту отправляет ответ, который вмиг рассеивает все переживания Нацу, уничтожает все его глупые надумки, прерывает приступы неуверенности в себе и Грее. мой ❤ Нацу, ты шутишь? сдалось мне извинение, если не возвращаться к тебе? я скучаю, я хочу быть с тобой. реально-реально)       В подтверждение Грей прислал стикер из самодельного пака, который Нацу получал каждый вечер после «спокойной ночи» — с Греем, изображающим сердечко указательным и большим пальцем. Волна ностальгии, трогательности и обволакивающей любви размягчила сердце Драгнила, точно как его любимая вырывающаяся улыбка Грея, когда он пытается держать обиду на Нацу. Тот смотрит еще пару секунд на эти сообщения, чувствуя, что сердце вот-вот пробьет грудную клетку, ставит лайк на стикер, и, залипнув на текстовом сообщении, решается позвонить. Грей берет трубку сразу же.       — Алло? Что такое? — он смеётся, и Нацу улыбается еще шире, но пытается звучать не как растаявший придурок.       — Ну, теперь повтори последнее, что ты писал, по телефону. А то мне не верится.       Грей готов сказать, что Нацу раскатал губу, но, вспоминая, сколько гадостей он ему наговорил, понимает, что убедить Нацу в его намерениях было меньшим, что он должен был сделать. Поэтому он, стараясь вложить максимальной искренности и нежности в свои слова, произносит:       — Нацу, я скучаю. Я хочу быть с тобой. Реально-реально!       Он хихикает в конце с этой формулировки, передразнивающей неверящее «реально» от Нацу, а Драгнил чувствует, как у него слезятся глаза от радости.       — И я хочу, Грей. Можно я приду? Я очень хочу тебя увидеть.       Последнюю фразу он чуть ли не шепчет, потому что комок в горле, появившийся от желания заплакать вновь — уже от счастья, слава богу, — мешал говорить. Грей это, конечно же, заметил, и отказать ему было выше его сил.       — Конечно приходи! — услышав это, Нацу облегченно выдыхает. Грей продолжает, едва ли не мурлыча: — Оставайся у меня, пойдем в школу завтра вместе.       — Завтра суббота. — с усмешкой подмечает Драгнил, скрывая то, как счастлив возможности остаться у Грея. Он наконец заснет с ним в объятьях, слушая его дыхание и не переживая, что брюнет с кем-то другим, что он хочет быть подальше от Нацу, что он не любит его.       — Точно. Так скучал, что потерялся во времени.       Нацу смеётся, ощущая вновь загоревшиеся щеки. Ему нравилось это напоминание, что Грей скучал, потому что Нацу, пока они были порознь, уж слишком сомневался в этом. Фуллбастер продолжает тихим, ласковым голосом, заставляя Драгнила в спешке надевать уличные штаны, чтобы отправиться к брюнету.       — Вот и отлично, что выходной. Будем валяться до полудня, а потом пойдем вместе завтракать, да?       — Да. — едва выдавил из себя Нацу, восхищенно выдыхая, полностью потеряв дар речи от одной только мысли о таком утре после двух месяцев разлуки. — Я напишу, когда подойду. Нужно собраться. Буду скоро, не успеешь соскучиться.       Нацу специально говорит последнюю фразу, такую провокационную и смазливую, представляя, что Грей ответит еще более слащаво. И тот его не разочаровывает:       — О, это невозможно. Но я буду ждать.       Через полчаса Драгнил стоит на чужом газоне и бросает невесомые камешки в окно Грея. Да, он говорил, что напишет, но его телефон разрядился, потому что днем не поставил на зарядку, вечером оставалось двадцать процентов, а последние пятнадцать он потратил, потому что весь путь к дому Фуллбастера пялился на его «я скучаю, я хочу быть с тобой» в их чате. Грей открывает окно через минуту, весь перепуганный и с выпученными глазами. Он кричит шепотом, чтобы Нацу услышал его со второго этажа:       — Ты чего?       — Да вот, хотел как в фильмах. Сейчас к тебе по трубе полезу, помогай! — он пытался быть серьезным, хотел разыграть Грея, но довольная, наивная улыбка так и вырывалась при виде брюнета. Он скучал сильнее, чем Грей мог скучать по нему за всю жизнь порознь!       — Дурак, я пошел дверь открывать. Иди ко входу.       Грей медленно, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь и не привлечь внимание всей семьи, которая спала в комнатах на первом этаже дома. Он пропустил Нацу, запер дверь и обернулся, ожидая увидеть, что Нацу разувается, но тот выжидающе стоял, пока Фуллбастер был занят, а затем мгновенно набросился на него, стискивая в самых жадных объятиях в жизни брюнета. Грей улыбнулся, ободряюще гладя его по спине, ощущая, как его собственное сердце бьется невероятно быстро и на грани взорваться от родного запаха Драгнила. А Нацу его и не думает отпускать — он и так позволил себе это сделать на неприлично долгий срок.       И Грей, чувствуя, как крепко сжимают его любящие, заботливые и до смерти соскучившиеся руки Драгнила, понимал: с Нацу рядом — ему хотелось не просто дарить, а самому — улыбаться ярко-ярко. Будто бы насыщаясь теплом, исходящим от его личного солнышка.