Покидая дом

Аято неслышно отодвинул седзе своей спальни, покидая ее безмятежность и спокойствие. Имение в этот час было тихим и пустынным, настолько, будто в нем совсем никого нет. Яркий лунный свет щедро ложился на натертые воском темные доски паркета, на ширмы с танцующими в розовых лучах заката цаплями, на изящные вазы и на оставленные на столе шахматы с незаконченной партией. Молодой глава комиссии Ясиро умел двигаться беззвучно. Он поймал себя на мысли, что было бы очень неловко, если бы кто-то из слуг заметил его сейчас, крадущегося на кухню босиком, в распахнутом кимоно и мягких домашних штанах. Глоток воды был лишь предлогом для самого себя, чтобы пройтись, побродить по дому. Аято было сложно оставаться на одном месте, когда душа и мысли были в смятении. Днем в такие моменты он старался выбираться на небольшую прогулку или загружал себя самой тяжелой работой, чтобы ночью провалиться в сон от усталости и не думать о том, что тревожит. Сейчас же он мог позволить себе прогулку лишь в пределах имения, так что мнимая жажда наконец могла помочь его беспокойству. Последнее время уснуть не помогала даже самая неприятная и изматывающая работа. Даже более тяжелые тренировки по утрам. Еще на подходе к кухне молодой господин уловил едва ощутимый запах чая, вишни и сакуры. Он инстинктивно подвязал свою одежду - ни к чему лишний раз смущать сестру. Аяка, завидев брата, тоже поспешно отставила небольшую мисочку, которую держала в руках и одернула, поглубже запахнула свою юкату. - Не спится? - со снисходительной улыбкой спросил мужчина, доставая с верхней полки стакан и наполняя его водой из чайника. - Мне тяжело уснуть в последние дни, - призналась Аяка, снова возвращаясь к своему блюду, подцепляя палочками кусочек соленого лосося. - Ты голоден? После отядзуке осталось немного риса. Он еще теплый. Хочешь, я сделаю онигири? Аято кивнул, наслаждаясь теплой улыбкой сестры в ответ. Ему не нужны онигири. Ему нужно кричать. Но он не может отказать себе в удовольствии понаблюдать, как Аяка о нем заботится. Когда она сможет проявить свою любовь снова? Когда они вообще увидятся в следующий раз? Камисато наблюдал за тем, как девушка выкладывает рис на ладошку, как кладет в середину лосось и немного маринованных слив, как из шарика формирует кривоватый треугольник и думал о том, что теперь ему точно не уйти от разговора. Он увидел на своем столе карточку еще несколько дней назад. «Дорогой братец! Я бы хотела обсудить с тобой предстоящую церемонию. Пожалуйста, когда у тебя появится время, поговори со мной». Аято знал - юная госпожа хочет обсудить вовсе не посадку гостей, наряды и смену блюд. Не украшение зала и не подарки гостям. Она хотела поговорить о своем будущем статусе. О том, что она покидает комиссию, клан и семью. О том, каково это будет - стать женой. Мужчина как мог оттягивал этот разговор. Что он мог ей сказать? «Я хочу, чтобы ты осталась»? Они уже не дети, и давно не делают ничего только в собственных интересах. Избранником Аяки стал молодой Кудзе Минами из клана Кудзе, двоюродный брат Сары. К большому удивлению комиссии Ясиро, молодая госпожа, до этого учтиво отвергнувшая несколько предложений о браке, на сватовство члена комиссии Тенре ответила согласием. Как Аято показалось тогда - слишком поспешным. В глубине души Камисато был даже рад. Конечно, он принял бы любой выбор сестры, наверное, сжав зубы, даже благословил бы ее брак со слугой, если бы она того пожелала. Но она выбрала человека из Кудзе, а Аято, каким бы любящим братом ни был, едва ли хотел допустить в их клане мезальянс. Молодой господин и правда не знал, что сказать. Он с трудом мог разобраться даже в собственных чувствах. Но поддержать сестру он был обязан. Особенно сейчас, когда видел, как подрагивают ее руки. Когда ощутил, как похолодели от волнения ее пальцы. Хоть кто-то из них двоих должен излучать уверенность, даже если она наиграна. Мужчина осторожно поцеловал Аяку в лоб в качестве благодарности за поздний ужин, мягко притянув к себе. Они нечасто позволяли себе такие нежности, но когда, если не сейчас? - Боишься замужества? - тихо спросил Аято, когда они оба сели за стол. - Я боюсь не замужества, - после недолгой паузы задумчиво ответила девушка, нервно перебирая палочками рис в своей тарелке, - Я не хочу тебя бросать. Сердце старшего Камисато сжалось от накатившей нежности. Он знал, что Аяка говорит скорее о работе и о том, что с ее уходом у него станет вдвое больше обязанностей, но ведь можн позволить себе такую вольность, и представить на секунду… - Все в порядке. Это бы случилось рано или поздно. Так устроен мир - девушки взрослеют, выходят замуж и покидают дом. Становятся частью других семей. Аяка улыбнулась, но вышло как-то не весело. - Обещай, что найдешь кого-то, кто будет помогать тебе, - с неожиданной серьезностью сказала вдруг молодая госпожа, - Кого-то из комиссии, да хоть жену! Я не смогу успокоиться, если ты будешь истощать себя работой. Аято, вместо спора и возмущения, просто кивнул. - Обещаю. Я постараюсь не брать на себя больше обычного. Несколько минут они сидели в тишине. Аяка наслаждалась остатками отядзуке, стараясь смотреть в миску, а не на брата, Аято жевал онигири, совершенно не чувствуя вкуса. В голове у обоих было тяжело и пусто. - Я буду скучать, - произнесла вдруг Аяка, поднимая на брата серьезный взгляд голубых глаз, который вовсе не смягчала улыбка. - И я, - преодолев странный комок в горле ответил Аято, утешительно сжав ее тонкие прохладные пальцы. *** Когда именно появились эти чувства? Когда молодой комиссар понял, что ласкова улыбка сестрицы рождает в его сердце трепетную нежность? Когда осознал, что его желание защитить ее трогательную хрупкость исходит вовсе не из братской заботы? В какой момент до него дошло, что прикосновения ее осторожных пальцев к его плечу стали вызывать такую странную дрожь? Обо всем этом думал Аято, увлеченно разглядывая потолок своей спальни в ночь перед свадебной церемонией. Раньше он боялся задавать себе эти вопросы. Прятал их во взмахах катаны по утрам, между небрежных стопок документов, старательно топил подаренной матерью кистью в баночке туши. Мужчине казалось, что если он не будет признавать своего влечения, то оно пройдёт - растает, как ночной морок с первыми лучами солнца. Чувства не исчезали. Со временем Аято научился с ними жить. Достаточно просто быть внимательнее к себе, не задерживать взгляд дольше обычного, не быть слишком мягким, не касаться без повода. Это не было большой сложностью на первый взгляд. Но отводить глаза от притягательного изгиба губ Аяки было пыткой. Мучением было не очаровываться ее чистотой и светом, когда она мелодично смеялась, прикрывшись веером. Аято казалось, что он любил ее всегда. Просто любил. Всю. Во всех ее проявлениях. В ее детских капризах. В ее взрослой печали. Наивную, сердитую, ошибающуюся, упорную - любую. И теперь он пытался разделить, разорвать внутри себя любовь к Аяке-сестре и Аяке-девушке, и никак не мог отыскать эту грань, эту нарисованную мелом на белом полу черту. Эти эмоции так сложно переплетались в его душе, что пытаясь распутать этот клубок, Камисато нырял с головой в ощущения и образы. Эти чувства его,всегда такого сдержанного и собранного, захлестывали, как некогда электрический шторм у границ Инадзумы, и швыряли маленький плот его осознания по волнам душевных терзаний. Прошло уже несколько лет с тех пор, как нога Путешественницы впервые ступила на земли, подчиненные Трикомиссии и Великому Сегуну. Аяка с тех пор мало изменилась - разве что, стала повыше. Она уже не была девочкой, но стала молодой женщиной. Завтра она станет женой. Навсегда покинет дом. И Аято из-за этого был сам не свой. Конечно, он ни словом, ни движением брови, ни даже тенью в глазах не выдавал своей тревоги и злости. Аяка выбрала себе мужа, и он не посмеет мешать ее счастью. К тому же, такой необычный и тесный союз с Тенре открывал для обоих кланов множество возможностей и поводов для сотрудничества, совместного ведения дел и ослабления многих действующих ограничений. Только вот одна вещь заставляла Аято беспокоиться снова и снова. Аяка не выглядела счастливой невестой. Она носила улыбку лишь в день, когда клан Кудзе прибыл с официальным визитом свататься, и лишь до того момента, пока не ушли уважаемые гости. Сама молодая госпожа оправдывалась усталостью, но Камисато слишком хорошо знал сестру. Такой задумчивой и печальной он не видел не давно и мечтал не увидеть никогда. Мужчина сжал кулаки, лежа на спине. Это просто девичье волнение, успокаивал он себя. Она просто слишком привязана к дому. Но эти оправдания не унимали беспокойства. У Аято было чувство, что у него пытаются отобрать что-то важное. И дело даже не в его странной любви. Они с сестрой всегда были особенно близки. После смерти отца Аяка бесконечно искала именно его утешения, одобрения, поддержки. Это трогало его уже тогда - когда сестричка смотрела на его реакцию, прежде чем рассмеяться или рассердиться, когда показывала ему свои первые иероглифы кистью, пытаясь заслужить похвалу, когда приходила ночью к нему, зная, что мама зажурит ее за детские капризы. Это случалось всегда во время шторма или когда Аяке снились дурные сны. Она прокрадывалась в его спальню, шепотом звала брата по имени и начинала тихо хныкать от страха, если вдруг он не просыпался сразу. Аято просто не мог ее за это ругать. Он пускал ее под одеяло, где малышка доверчиво прижималась к его груди. Аято же целовал ее в лоб и велел спать. Заканчивалось это всегда одинаково - юноша просыпался на полу, а Аяка - поперек его футона в позе звезды. Позже, спустя годы, молодому главе клана часто снилось, что напуганная Аяка приходит к нему ночью. Не та малышка, а взрослая девушка. И в этих снах он ее утешал - долго, нежно и чувственно. Просыпался Аято после этого всегда с неизменным отвращением к самому себе и желанием отмыть, отскрести от своей кожи всю ту грязь, которую посмел представить о родной сестре.