Дело в хвосте

      — Почему я должен тебя разыскивать?       — Потому что я занимаюсь делом, в отличие от тех, кто всегда крутится вокруг вас? — Чонгук, опустив голову, изучал рисунок темного камня на полу, при этом сжав руки в кулаки. — Прошу прощения, Верховный, что не оправдываю ваши ожидания.       — Подними голову. — В низком голосе слышалось раздражение, обусловленное не снисходительностью, к которой в любой момент мог прибегнуть человек такого высокого статуса, а уязвленностью, теперь пытающейся спрятаться под его церемониальной мантией. — Ты говоришь со мной на равных, а смотришь так, как будто прислуживаешь.       — Вновь прошу прощения. — Чонгук поднял глаза, прямо смотря в лицо Верховного, невольно взглядом соскользнув к его обожженной шее, покрытой уродливыми шрамами, которые он никогда не прятал, будто гордясь тем, что ему пришлось пережить ради права обладать магией. — Вы что-то хотели обсудить?       — Твой план. Садись. — Верховный темный простер руку, расправив широкий рукав, в котором виднелось расписанное черной вязью магических символов костлявое запястье, пока ладони были спрятаны в перчатках. Чонгук никогда не видел его без перчаток, и что-то ему подсказывало, что там тоже были ожоги. — Ты уже приступил к его воплощению?       — Мой план. — Чонгук кивнул, сев не на предложенное ему место, а на край стола, за которым величественно расположился главный колдун, как будто не обративший на это внимание. — Я уже сказал щенку, что хочу вас спихнуть с вашего насиженного места, так что, можете быть уверены, что он доведет это до своего отца.       — Почему ты решил действовать через него? — Верховный, откинувшись на высокую спинку кресла, вытянул руки, смотря перед собой, а не на Чонгука, который скучающе оглядывался, скользя ленивым взглядом по забитым всякой колдовской литературой полкам, иногда натыкаясь на роскошные атрибуты. Черные. Если бы колдун принимал людей в своем кабинете, предназначенном для практик, он бы вряд ли снискал их симпатию. Только если бы не догадался спрятать позолоченный череп годовалого ребенка.       — Могу действовать по-другому, если у вас есть идеи. Вопрос не в том как, а в том, ради чего. — Чонгук тяжело вздохнул, как будто теперь ему приходилось озвучивать очевидные вещи. Он закинул ногу на ногу, сложив на колене руки. — Пропажа щенка — отличный и неочевидный повод сблизиться с магами. Когда вы появитесь в нужное время и узнаете, что щенок похищен, сможете использовать меня и мое неповиновение как аргумент в искренности предлагаемой помощи. Враг моего врага — мой друг. Всё очевидно и просто. А потом появляюсь я вместе со щенком, и оказывается, что мы не только заодно, но еще и готовы к решительным мерам, вроде угроз расправы и всего остального прочего. Кажется, что это слишком много лишних движений, как сказал мне один… умный. — Чонгук ухмыльнулся. — Но эти лишние движения магов вымотают. И при этом, мой план оставляет простор для фантазии. Потому что вы можете не использовать угрозы, вместо них дав обещание, что меня накажете. И для гаранта этого начнете разговор о союзе.       — С чего ты взял, что этот щенок так важен? — Верховный скривился, возможно, в доводах молодого тёмного расслышав то, о чем сам он задуматься не мог. — Ты описываешь это так, что на нем буквально держится жизнь леса, поэтому, как только ты его похитишь, эта жизнь тут же остановится. И все кинутся на его поиски.       — Ну, если опустить то, что он кровь их формального предводителя, он к тому же умелый лекарь, и говоря лекарь я имею ввиду не того, кто может заставить не чесаться укус комара — у него острый нюх, и он безошибочно определяет болезни и яды, просто поведя носом. На него же ориентируясь при выборе противоядия. Об этом не говорят вслух, но…       — Откуда это знаешь ты? — В голосе Верховного слышалось сомнение, и он пристальнее стал вглядываться в Чонгука, черными блестящими глазами будто пытаясь вынуть из него правду.       — Был в его сне и познакомился с некоторыми воспоминаниями. Плюс успел прочитать его, когда мы случайно встретились. — Молодой темный сохранял полную невозмутимость. — Он наполовину человек, поэтому для того, чтобы достать мыслью до донышка и узнать все секреты, нужно просто чуть пристальнее присмотреться.       — Похоже на правду. — Верховный кивнул. — Но я всё равно не уверен.       — Я позаботился о том, чтобы произвести впечатление беспощадного и беспринципного. Поэтому, на моем фоне вы со своей свитой будете казаться благоразумными добряками, к которым можно и даже нужно обратиться за помощью. На контрасте всегда получается эффектнее. Особенно, если я потяну время. Находясь в поисках несколько дней, можно достаточно отчаяться, чтобы согласиться на любые условия.       — Что будет со щенком?       — Вернем его. Разумеется, не в полной сохранности, потому что какой я разбойник, если верну его целехоньким. — Чонгук ухмыльнулся, затем самодовольно улыбнувшись. — Заберу себе хвост. В назидание. Кстати. — Он встрепенулся, развернувшись к темному. — А его хвост, случайно, не несет никакой магической ценности? Можно его использовать для какого-нибудь…       — Хватит с тебя ритуалов. — Верховный раздраженно тряхнул головой, затем явно нервным движением откинув капюшон, открыв припорошенную сединой голову с блестящей и достаточно уродливой проплешиной на темечке. И Чонгук изо всех сил теперь пытался бороться с улыбкой, потому что эта лысина… Одно время, когда его слишком часто наказывали, была его единственной отдушиной, и в мечтах он нередко плевал в лицо Верховного Сколько бы ты меня ни бил, волос больше не станет. — Я больше не буду тебя отпускать так надолго без сопровождения. Хватит того, что ты носишь защитный амулет.       — Я уже говорил, что вы можете у меня его отобрать. — Руки Чонгука сжались в кулаки, а взгляд окрасился злостью, горящей и в любой момент готовящейся выплеснуться на собеседника раскаленным маслом.       — Чонгук, ты не раз доказывал свою преданность — я не собираюсь с тобой драться. Просто хочу, чтобы ты был осмотрительнее.       — Спасибо, господин. — Чонгук почтительно, но все же немного лениво кивнул. — Я прислушаюсь к вашим мудрым словам. Как и всегда.       — Ты уже решил, как выкрадешь щенка? — Верховный выдохнул.       — Думаю пока, но обещаю, что затягивать с этим не буду.       — Окажу любую помощь, если обратишься ко мне. — Верховный поднялся. — Пойдем в библиотеку. Хочу спросить твое мнение по паре свитков. Ты в свое время превзошел всех по умению быстро вникать в колдовское знание, поэтому, твое мнение будет ценно.       — А Юнги? — Чонгук не торопился слезать со стола, как будто издеваясь над терпением колдуна, с неуместным для его статуса любопытством смотря на темного, который теперь сцепил на животе руки.       — А Юнги отбывает наказание за то, что потерял одну из реликвий.       — Что? — Чонгук не успел скрыть удивление.       — Что? — Верховный посмотрел на него с недоумением. — Не переживай за своего соседа — я учел все его заслуги перед колдовским миром. — Темный фыркнул. — Он не умрет. И, скорее всего, даже следов не останется. Просто в следующий раз… будет обращаться ко мне, прежде чем решать, что ценно, а на чем нет магического следа.       Потерял. Значит, Юнги сделал так, что медальон не будут искать, по крайней мере, у Чонгука. Но что он теперь испытывал на себе за эту помощь… Чонгук сглотнул.       — Пойдем.       Сказав это с явным раздражением, Верховный направился к двери, пока Чонгук, еще прежде чем продумать план, оглядел стол, сразу заметив несколько фруктовых косточек. Лето. Замечательная пора, и молодой темный, сделав одно ловкое движение, стянул этот трофей. Для фокусов должно хватить.

***

      Джин подпирал подбородок рукой, всматриваясь в небольшой глиняный горшок, затем поднеся его к носу поближе, чтобы сквозь пласт земли учуять посаженное там семечко, если оно было. Это было лучшее время для того, чтобы заняться своим лекарским огородом, как гордо называл это Чонин, выделяя для этого веранду, находящуюся в идеальной для любых посадок полутени. На самом деле, Джин был так себе садовник. Он умел распознавать и собирать нужные растения, но вот растить…       Вообще, ему иногда было обидно, что даже способности к целительству у него были скорее инстинктивные, нежели основанные на знаниях, которые он на самом деле пытался получать в академии. Папа рассказывал, что все животные узнают по запаху, что именно съесть, чтобы от чего-то вылечиться. Так и Джин. Он чувствовал запах болезни или яда, и потом его нос подбирал… противоядие? На самом деле, это было похоже на магию, потому что Джин никогда не мог объяснить, чем руководствовался при выборе лекарства. Точнее, после окончания академии, мог, уже после назначенного лечения вдруг понимая, что выбранная трава относится к той или ной лекарственной группе. Глупо. Зато эффективно. Он никогда не ошибался.       Молодой человек достаточно погрузился в свое занятие, и первыми в его организме среагировали уши, навострившиеся и вытянувшиеся, как только их коснулся знакомый звук. И Джин тут же вскочил, прижимая хвост к земле, потянув носом воздух. А потом ринулся в противоположную от веранды сторону, обогнув дом.       — Пап! — Он подлетел к черному лису, который лежал на животе, прижимая морду к каменным ступеням крыльца.       Джин тут же выдохнул, прикрыв глаза и сосредоточенно вдохнув, глубоко втянув в себя воздух, который, проходя через все обонятельные рецепторы, снабжал его сведениями. Яд. Судя по тому, как тяжело и поверхностно дышал черный лис, отдающий в не дошедшем до зенита солнце лазурной синевой шерсти… Джин тут же ринулся обратно в дом, в коморку, где хранились запасы всех собранных им трав. Ничего опасного, если теперь он… Начал торопливо перебирать пучки, утыкая в них нос, делая отрывистые вдохи, забывая о выдохах. Нужную траву он нашел быстро и, прихватив с полки жидкий мед, перепрыгивая через пороги, бросился обратно.       — Так, сейчас…       Руки немного дрожали, но Джин чувствовал себя собранным, переминая между пальцев сухие соцветия, которые сыпал в ладонь, затем капнув туда немного меда, в этом случае действующий как катализатор, который быстрее всего раскроет лекарственный потенциал растения. Он поднес раскрытую ладонь к острой лисьей морде, и сразу с облегчением заметил высунувшийся язык, который прошелся по коже, собрав всё лечение и не оставив сладкого следа.       Чонин, как и его мама, принадлежали к древнейшему роду магов, которые умели превращаться в животных. Не менять облик, что в принципе при должных умениях было доступно всем — именно менять сущность, что всегда и в любой ситуации помогало выжить, будь то яд, голод и холод, что было не редкостью, когда маги только обживали этот мир. Примеряя на себя звериную сущность, маг сохранял человеческое сознание, которое, на пару с инстинктом, подсказывало ему самые верные решения. Очевидно, отец принял облик лиса в тот момент, когда почувствовал укус. Это был змеиный яд, и Джин очень четко увидел перед собой небольшую тонкую изумрудную змейку, по спине которой были рассыпаны красные пятна. Ее укус не был смертельным в том случае, если ты успевал его заметить или же превращался в животное, чья физиология была более приспособлена к сопротивлению ядам.       Джин не успел закончить размышления, увидев, как Чонин начал превращаться обратно. Это было завораживающе, несмотря на то, что занимало пару мгновений. Молодой мужчина поднялся на четвереньки, закашлявшись.       — Спасибо, малыш. — Он хрипел, тяжело опрокинувшись на бок, опустив голову. — Знал, что ты поможешь.       — Вот поэтому я хочу ходить с охотниками — даже если не смогу чего-то добыть или победить, по крайней мере, спасу. — Джин пожал широкими плечами, пока Чонин, которому с каждой минутой становилось все лучше, поднял на него хитрый взгляд и наполненную теплом улыбку. В такие моменты он даже в человеческом обличии был похож на лиса. И Джин невольно заскучал по тем временам, когда Чонин превращался, чтобы своего названного сына поучить или согреть…       — Я подумаю об этом. А теперь пошли — хочу выпить чего-то горячего. — Чонин не очень ловко, но без жертв поднялся, протянув Джину руку. — Хоби остался под бдительным присмотром, так что я не буду возвращаться — чуть душу лесу не отдал, могу себе позволить.       Он обхватил Джина за плечи, направляя в дом, увлеченно рассказывая о том, как вообще так получилось, что он стал жертвой, с его-то опытом и умениями. Воспользовавшись случаем, он поучил лишний раз лиса тому, что в любой ситуации, даже если ты уверен в безопасности, не нужно полностью расслабляться. Потому что опасность — шутка настырная и готова найти тебя в любой момент, особенно в тот, в который ты о ней успел позабыть.       — Пап. — Джин поднял сосредоточенный взгляд на Чонина, который лежал на диване, запрокинув голову, пока сам поудобнее устроился на полу и покрепче обхватил колени, укутав голые ступни хвостом. — Я подслушивал, когда вы встречались с темными, и слышал о том, как ты… сказал о маме.       Чонин тут же открыл глаза, повернувшись к Джину. Разумеется, ребенок узнал о том, что тот, кого он называл папой, был на самом деле родным братом его мамы, но лисенка это нисколько не разуверило в том, что Чонин был ему отцом. Однажды выяснив этот вопрос, они к нему не возвращались, тем более, что черный лис на самом деле никогда не делал различий между родным сыном и названным.       — Скажи, а она… Когда-нибудь говорила, что жалеет, что… я появился у неё.       Джин прижимался щекой к колену, смотря куда-то, на самом деле глубоко погрузившись в свои размышления.       — Никогда. Более того, она всегда меня уверяла, что если бы не ты, ей бы жилось очень грустно. Так грустно, что невозможно. И именно поэтому она сразу взяла с меня обещание, что я буду заботиться о тебе как о родном, хотя… Она моя родная сестра, а ты ее кровь — мы в любом случае родные. — Чонин поджал губы, забавно передернув плечами, пока Джин задумчиво смотрел перед собой. — Почему ты задал этот вопрос?       — Она из-за меня ушла в лес, из-за меня хотела жить вдали от всех и умерла поэтому. А что если…       — Она ушла в лес из-за предательства, Джинни, которое совершил ее любимый человек. Он сделал ей больно, и она ушла, чтобы не было больно тебе, потому что тебя она любила всей душой и больше всего на свете. И хотела дать самое лучшее, потому что забота о тебе для нее была радостью. В какой-то момент, единственным счастьем, поэтому… Мама очень тебя любила. И, я уверен, теперь, гуляя шелестом ветра по листьям, любит также.       — И я ее люблю. — В голосе Джина слышалась тоска, глухая, без скребущегося яростно и пытающегося выбраться наружу отчаяния — она была глубоко, однажды поселившись там, тогда, когда лисенок был слишком мал, чтобы что-то осознать. — Просто… Я думаю, что Чонгук ее убил. Убил мою маму. Я же должен хотеть убить его в ответ, да? Что-то…       — Знаешь, а я ведь пытался мстить. Днями и ночами носился по лесу лисой, пытаясь найти след, который всегда обрывался слишком внезапно. Злость, отчаяние, в какой-то момент я перестал чувствовать инстинкт, хотя ел сырое мясо и спал, укрывшись собственным хвостом. Ну как спал — пытался накопить немного сил, чтобы все их… — Чонин вздохнул. — Потом только вспомнил, что у меня на руках были дети. Два маленьких беззащитных мальчика, за одного из которых, если бы только услышала его плач, сестра оторвала бы мне уши. Месть не помогает, не исправляет и не меняет. Разрушает. Поэтому ты не должен чувствовать желание отомстить и не должен теперь думать, что с тобой что-то не так, если ты ничего такого не чувствуешь. Но вообще… — Старший лис задумчиво посмотрел на Джина. — Я всё равно сомневаюсь в том, что этот колдун как-то причастен к убийству — слишком молод. А обряды крови, которые ты упоминал… Это не источник молодости — силы, которая так или иначе влияет на состояние тела и души. Проводя обряд, ты не можешь стать моложе, а это значит, что на тот момент он должен был быть еще младше, причем… Как минимум лет на пять. Ребенок.       — А почему он меня знает? Он знает меня, я тебе точно говорю. И более того, у него со мной какие-то личные счеты. Я чувствую. — Джин поджал плечи, а затем почувствовал ласково тронувшую его между ушей ладонь. И он подался за рукой, прижав ушки к голове, готовый заурчать от того, как приятно длинные пальцы почесывали, а затем приглаживали шерсть. Никому не давал трогать уши — только отцу и брату.       — Он хитёр. Возможно, он просто хочет, чтобы ты верил в то, что он тебя знает. Чтобы ты постоянно думал об этом, растрачивая свои силы на сомнения. Темные бывают коварны и зачастую выбирают такие методы, которые… — Чонин задумался, ласково поглаживая лисьи ушки, тем самым успокаивая мысли Джина, который эту ласку обожал. — Вряд ли первыми придут тебе на ум.       — Но он знает такие подробности моей жизни, в том числе в столице, которые… — Джин задрал голову, смотря на отца. — Даже ты не знаешь. — И он тут же встрепенулся. — Там ничего такого, ты не подумай! Просто я не делился ни с кем.       — Им доступны разные способы смотреть в прошлое, и я не стал бы исключать тот вариант, что он просто… упорный и умелый колдун. А ты знаешь, что делает тебя слабым перед колдуном? — Чонин хитро прищурил свои лисьи глаза, и Джин, как завороженный, отрицательно покачал головой. — Страх и мысли. Чем больше ты думаешь об этом, тем более открытым становишься для того, кто захотел оказать на тебя колдовское воздействие. Страх — это не слабость и не повод стыдиться, но с ним нужно бороться, потому что именно страх в любой момент может сокрушить твой дух без применения какого-либо колдовства. Иногда проиграть можно просто испугавшись.       — Я трус. — Джин вздохнул, грустно улыбнувшись. — Мне страшно.       — Если признаешься в этом, значит уже не так слаб перед страхами, как думаешь. Иногда достаточно заглянуть им в глаза, чтобы перестать бояться. Это требует силы духа, но я, как никто, знаю, что ты сильный мальчик. Сильный молодой мужчина.       — Молодой мужчина. — Джин забавно приосанился, самодовольно улыбнувшись, и Чонин прекрасно видел, как его до этого напряженные плечи стали мягче. — А расскажи мне еще немного о маме? Какой она была?       — Твоя мама была занозой. — Чонин закатил глаза, при этом улыбаясь с тоской и нежностью. — Своенравная, упрямая. Постоянно ходила с высоко поднятой головой, и при этом была такой красавицей, что от нее невозможно было отвести глаза. И знаешь. — Чонин как будто задумчиво прищурился, смотря на Джина. — Ты ее копия. И я очень рад, что только внешне, потому что иначе… Я бы с тобой не справился.       — Мама была сильной… — Джин, вздохнув, улыбнулся.       — Очень. Она всегда была очень сильной, самостоятельной, и я немало удивился, когда узнал, что она нашла пару, потому что видел до этого только тех, чьи ухаживания она отвергала. Но тут… — Увидев, что Джин напрягся, Чонин поднял указательный палец, привлекая его внимание. — Ей не повезло в любви, но она всё равно победила — потому что ей повезло с сыном. Ее жизнь оборвалась внезапно, но помимо горечи предательства, она смогла познать радость… — Чонин с нежностью улыбнулся, коснувшись щеки Джина. — Быть твоей мамой. Поэтому… Она никогда не жалела, Джинни. И я уверен, что даже если бы знала, чем это может закончиться, прошла бы через это вновь, лишь для того, чтобы в конце встретиться с тобой. Ну и, разумеется, чтобы познакомить тебя со мной, потому что я тоже, знаешь ли…       Чонин задрал подбородок, и Джин засмеялся, поднявшись на ноги и изо всех обняв мужчину.       — Я слышу запах Хоби, и я уверен, что буквально через мгновение…       — Паааааааап!       В комнате появился запыхавшийся Хосок, который тут же бросился к отцу с невыразимым беспокойством на лице.       — Ты как? Я знаю, что Джин тебя вылечил, но…       — Я здоров. А ты как?       Чонин поднялся, серьезно смотря на сына, который, быстро посмотрев на подмигнувшего ему Джина, улыбнулся с приятной для отца самоуверенностью.       — Поднял, бросил и попал в цель! Причем, не с помощью ветра, а… Усилием воли? Дядя Чонган называет это так. Но, если честно… — Хосок сник, опустив уголки рта. — Не думаю, что смогу сделать такое, когда… нужно будет быстро что-то сделать. Потому что это так сложно — контролировать движение от начала и до конца, при том, что яблоко постоянно… выскальзывало из моей воли!       — Нужна тренировка. — Чонин взял Хосока за плечи, затем подцепив и Джина, который уже направлялся на кухню. — Когда ты много тренируешься и повторяешь одно и то же действие, оно запоминается, и затем тебе уже не нужно прикладывать столько сил — руки сами запомнят. Инициированные маги могут делать такие штуки с закрытыми глазами — главное, чтобы штуки помещались в одной руке.       — А ты умеешь так? — Джин горящими глазами посмотрел на отца, который свои как будто задумчиво закатил, а затем, не отпуская сыновей, открыл одну из дверок находящегося рядом шкафа. — Ух ты!       — Самое главное правило магии и колдовства — контроль над вниманием. Ты должен направлять его очень точно и следить за тем, чтобы его фокус не смещался, что бы вокруг ни происходило — это главный залог успеха. Чем сложнее магическое действие, тем больше сил уходит именно на концентрацию внимания.       — Да, даже кровь из носа может пойти. — Хосок первым занял место за столом, посмотрев на сосредоточенно слушающего Джина. — У меня так было. Не раз. Потому что я глупый.       — Упорный. — Джин нахмурился, затем взяв для себя и для младшего пару яблок с деревянного подноса, который собственными руками заполнил фруктами прямо с деревьев. — Очень полезно перед обедом. Будешь, па?       Джин вопросительно смотрел на Чонина, который задумчиво подпирал спиной шкаф. И он не изменил позу и выражение лица, пока Хосок дернулся, не успев удержать выскользнувшее у него из пальцев яблоко, которое тут же устремилось в отставленную руку Чонина.       — Я так же хочу! — Молодой маг смотрел на отца с восхищением, пока тот, улыбаясь, подошел к нему, яблоко вернув. — Научишь?       — К этому нужно приступать только после того, как научишься делать что-то важное. В академии.       — Оооой… — Хосок картинно закатил глаза, схватившись за сердце, и Джин засмеялся первым.       Он чувствовал себя легко и свободно в кругу родных людей. Чувствовал себя в полной безопасности, позволив немного безмятежности. Здесь его никто не достанет, даже если очень постарается. И не только потому, что их дом был защищен сильной магией отца. Хотя… В основном поэтому, и Джин, не отвлекаясь от оживленной дискуссии, в очередной раз с облегчением выдохнул. Чонгук здесь его не достанет. А если достанет — он посмотрит ему в глаза и, если повезет, перестанет бояться. А если не повезет — посмотрит еще раз, потому что от страха спасти себя может только он сам.

***

      То, что ты держишь во рту, сохраняет отпечаток твоей энергии даже после того, как ты это изо рта выпустишь. Разумеется, Чонгук не мог принять облик Верховного, потому что для смены облика нужна кровь, но он вполне мог себе позволить немного иллюзий, в которых был мастером, тем более, что дурман теперь цвел буйным цветом. А ему нужно было всего несколько соцветий для того, чтобы появившись в темнице и представ перед стражниками в мантии, быть убедительным. Они будут видеть и слушать Верховного, пока лицо Чонгука будет скрыто под глубоким капюшоном. Если вдруг его заставят его откинуть, он пригрозит, что за необходимость оголять свою мужественную лысину всех пустит на колбасу, вместо свинины, которая всегда относится к нему с почтением. И после этой мысли в животе предательски заурчало.       Эти заклинания давались Чонгуку легко и непринужденно, потому что он часто их практиковал. Поэтому, утопив цветы дурмана в разогретом воске, в который он погрузил раздавленную персиковую косточку, он спокойно прикрыл глаза, накрыв небольшую металлическую плошку ладонью, на которую нанес специальное масло, и заговорил. Шепотом, намеренно растягивая нужные слова, чувствуя, как нанесенное на кожу жирное снадобье начинало нагреваться, отдавая нужные пары воску, которые затем ему достаточно будет просто нагреть в пальцах, высвобождая простое, но эффектное колдовство.       Он справился с этим достаточно быстро, успев удостовериться, что Верховный закончил все свои обходы, отправившись в свой дом. Вот здесь нужно было действовать быстро и обставить всё так, как будто темный в последний момент передумал.       — Юнги.       Чонгук встал напротив стражников, которые даже не смотрели на него, почтительно низко склонив голову.       — Вы перевели его, как я велел?       — Нет, Верховный господин, он в общей камере. В бочке.        В бочке?! Чонгук чуть не поперхнулся, в последний момент сдержав свое удивление, которое готово было озвучиться колдовским ругательством.       — Освободить. Он нужен мне в библиотеке. — Чонгук сделал паузу. — Я сам его освобожу. Проводить.       И он, не дожидаясь, когда ему предложат пройти, величественно зашагал внутрь, сильнее стиснув и растерев между пальцами горячий кусочек воска. Должно хватить. И с этой мыслью, он оказался в небольшой комнате, в которой было несколько доходящих Чонгуку до пояса бочек, освещенной тусклым светом развешанных под потолком фонарей.       — Который? — Чонгук указал в сторону на самом деле пыточных приспособлений.       Он сидел в такой, когда был маленьким. С одной стороны, это казалось достаточно гуманным, в том плане, что ты не получал никаких увечий. Но это только первые двадцать минут. После которых постепенно разворачивалось настоящее мучение.       — Эта, Верховный господин. Но… — В покорном голосе стражника послышалось сомнение. — Мне казалось, вы были решительно настроены освободить его только с первым рассветным лучом, а до этого…       Чонгук резко повернулся к нему.       — Тебе показалось? И ты смеешь обращаться ко мне с этим? Или ты думаешь, что я выживший из ума лысый старик, который перестал соображать и сам не помнит о том, что говорил? — Чонгук старался произносить всё низко и даже пытался разгневанно рычать, видя из-под приподнятого капюшона, как стражник еще ниже опустил голову, пока его напарник решил на всякий случай это движение повторить. — Если не хочешь на место просветлённейшего из темных, будешь держать язык за зубами. И не станешь мне это припоминать. Потому что я не хочу помнить о том, как пожалел о принятом решении.       — Да, мой господин.       — Прощаю. — Чонгук, вздрохнув, повернулся к бочке. — Юнги. Ты свободен.       Молчание.       — Если так для вас выглядит свобода, не понимаю, почему вы не рядом со мной.       Чонгук улыбнулся, прекрасно слыша в голосе Юнги злость, раздражение и что-то еще, что он обязательно поторопится озвучить, когда окажется на свободе.       — Открыть бочку!       И спустя минуту старательно зажмуривший глаза Юнги оказался снаружи, сразу растянувшись на полу. И Чонгук заметил на его шее шелковую черную ленту. В темнице были запрещены магические предметы, но если постараться и сделать из талисмана украшение…       — Пойдем. Ты нужен мне.       И Чонгук, не дожидаясь никого и ничего, вышел из камеры, направившись к выходу. Он поравнялся с удивленным, но не торопящимся делать выводы Юнги только в тот момент, когда они скрылись с прямого обзора, юркнув за угол. И Чонгук тут же нагнулся к земле, вдавив в мягкий грунт оставшийся воск, который теперь покрывал фруктовую косточку тонким слоем. Успел. И теперь, присыпая землей, прятал этот магический инструмент, который совсем скоро потеряет всякие следы волшебства.       — Ты вовремя — у меня начали кончаться силы.       В голосе Юнги слышалась усталость и признательность, и Чонгук, выпрямившись, быстро стянул с себя мантию, передав ее своему соседу, которому не полагалось быть на воле. Он не стал ничего говорить, потянув его за руку, по заранее изученному маршруту, который вел прямо к их дому.       — Спасибо, что уладил с кулоном. Это самое малое, что я мог для тебя сделать. — Чонгук говорил шепотом, сжимая руку Юнги, который не сопротивлялся, иногда пытаясь потянуться прямо в процессе быстрого шага. — Научился менять кошачий облик в портках?       — Срабатывает через раз. Но ты, конечно, отчаянный…       Больше Юнги ничего не говорил вплоть до момента, когда они оказались в своей комнате, за закрытой дверью, убежденные, что не вызвали никаких подозрений.       — Старый гад! Он у меня еще попляшет!       Юнги прорычал это, плюхнувшись на кровать, пока Чонгук, улыбаясь самым довольным образом, уселся на полу рядом с низким столом, начав подготовку к своему главному ритуалу на сегодня       — Я на твоей стороне, Гук. Вот теперь я точно на твоей стороне, и я очень надеюсь, что ты надерешь этому старому самодуру его дряблую заносчивую задницу.       — Будь уверен, котик. — Чонгук взял небольшой фолиант в старом кожаном переплете, бережно открыв его на заложенной тонким кожаным шнурком странице. — Ты спать? Я бы поел перед тем, как приступить к делу.       — Опять пойдешь в голову к своему щенку? — Юнги фыркнул, а затем начал тянуть успевшие не так сильно пострадать из-за кошачьего облика мышцы, теперь только почувствовав, насколько истощились его силы. — Сначала ополоснусь.       — Он не щенок, а лис. Красивый и сильный. И если бы ты видел его хвост… — Чонгук сосредоточенно скользил взглядом по страницам, затем ловко поднявшись. — И лицо. И стать, которой…       — Ты влюбился? — В голосе Юнги послышалось удивление, которое растаяло, как только Чонгук повернулся к нему вместе со свирепым взглядом и красными щеками. — Когда ты мне все расскажешь? И да, ожерелье свое спрячь подальше. А лучше с собой носи, чтобы в любой момент, если что, сказать, что случайно его нашел. После того, как я случайно потерял, пока пытался разгадать его страшную тайну.       На слове случайно было сделано два красноречивых ударения, и Чонгук вернулся к своим приготовлениям.       — Пойду плескаться. — Юнги поднялся. — Надеюсь, мне хватит сил на то, чтобы нагреть воду.       — Я не буду тебе помогать. — Чонгук вновь был сосредоточен. — Отойди от меня.       И Юнги, который планировал заглянуть ему через плечо, послушно сделал шаг назад, подняв руки. Ему не хотелось ссориться со своим соседом, который, судя по его обещаниям, решительности и уверенности, не только знал, что делает, но и был способен сделать еще больше. Юнги вспомнил о своем эмоциональном обещании быть на его стороне. Возможно, лишь из соображений безопасности, потому что от Верховного он знал, чего ожидать, а вот от этого молодого темного, с самого своего появления здесь наделавшего слишком много шума, который Юнги успел запомнить, будучи пусть и восьмилетним, но уже колдуном… Нужно держать ухо востро, а лучше два.       Что-то пошло не так, и Чонгук понял это, когда глубокой ночью с первого раза ему не удалось совершить переход в сон Джина. Очевидно, он бодрствовал, и, открыв глаза, Чонгук огляделся, заметив, что Юнги, сытый и мытый, от пережитого волнения уже спал, шумно посапывая, уткнувшись носом в подушку. А потом был второй раз, который закончился успехом. Хотя… На этот раз Джину снился не такой безмятежный сон, как до этого, и Чонгук быстро понял, что ему придется… защищаться.

***

      Чонин чувствовал, что случилось что-то плохое, и поэтому он, с самого пробуждения пребывая в мучащих его сомнениях, теперь бежал по лесу, игнорируя жестоко хлестающие его по лицу слишком низко опустившиеся ветки. Его подташнивало, настолько сильно непонятный страх скрутил всё внутри, пытаясь что-то из него выжать. Предчувствие. Он не мог понять, не мог до конца осознать и осмыслить, лишь ощущая, что с каждым моментом сердце разгонялось все быстрее, как будто стремясь обогнать его ноги. Страх. Животный. Что-то случилось, и он, оказавшись на нужной полянке, тут же бросился к одинокому дому.       — Мама. Мыска. Я поймал. Покусай.       Джин в грязной изодранной рубашечке стоял над неподвижным телом рыжей лисы, затем опустившись на попу, поджав под себя босые ножки и накрывшись пушистым хвостом.       — Покусай, мама. Плоснись.       Его голосок срывался, пока он дрожащими ручками протягивал полевку, поднеся ее близко к лисьему носу, затем начав тихо хныкать, глухо подвывая. Он резко повернулся, увидев застывшего в дверях Чонина.       — Папа. — Он поджимал свои бледные губки, вот-вот готовясь заплакать. — Мама спит. Я… лазбудить ее… как?       Чонин на негнущихся ногах подошел, затем упав на колени рядом с мертвым телом, дрожащей рукой проведя по потускневшей, а раньше отдающей золотом шерсти.       — Папа.       Джин, бросив мышку, цеплялся маленькими ручками за его предплечье, затем схватив безжизненно повисший пушистый хвост матери, прижимая его к себе и уткнувшись в него носом.       — Сестра…       Чонин уронил голову, пальцами сжав шерсть. Слезы хлынули из глаз. Хотелось кричать, но горе, взорвавшееся внутри тысячами острых иголок, которые разрывали изнутри изможденное предчувствиями тело… Не давало вздохнуть. Не мог дышать, низко опустившись и вжавшись носом в мягкую шерсть за ухом. Темные. В нос ударил запах смолы и полыни. Она… Приняла родовой облик, чтобы попытаться выжить. Чтобы… Чонин запрокинул голову, тихо и надрывно взвыв. Его родная кровь. Его маленькая и такая непослушная сестра… Он одумался только в момент, когда услышал громкий плач Джина.       — Малыш. — Он начал судорожно вытирать руками лицо, повернувшись к лисенку, который смотрел на него широко раскрытыми испуганными и мокрыми от слез глазками. — Папа рядом. Иди ко мне.       Он вытянул дрожащую руку, но мальчик отшатнулся.       — Не бойся. Не бойся, мой хороший. Папа… просто пытался разбудить маму. Иди ко мне.       Чонин попытался улыбнуться, пока мальчик, всхлипывая, смотрел на него, затем осторожно подвинувшись, не отпуская мамин хвост. И молодой мужчина обнял его, взяв на руки и прижав к себе, чувствуя, как маленькие ручки обвились вокруг его шеи.       — Мама очень устала. Но у тебя есть я. Ты можешь не бояться. Я тебя защищу от всего на свете. Мама… Не проснется, малыш. Не проснется…       Слезы опять хлынули из глаз, пока Чонин пытался справиться с собой. Он должен быть сильным, чтобы не пугать ребенка.       — Не плоснется. — Мальчик отозвался глухо, постепенно затихая под ласково гладящей его большой ладонью. — Пап, это из-за меня? Я…       — Нет, Джинни. Ты очень хороший лисенок. И мама бы не хотела, чтобы ты сейчас плакал. И чтобы плакал я. Она теперь отдохнет, пока мы с тобой… будем становиться большим и сильным лисом. — Чонин гладил ребенка, прикрыв глаза. Не смог уберечь сестру, но сделает всё для ее щенка. Маленького лисенка, который совсем перестал плакать. И Чонин улыбнулся, когда маленькие ручки начали повторять его движения на его спине. — Мой хороший. Скоро ты познакомишься с братиком.       — С блатиком? — Джин начал отпираться, чтобы заглянуть в лицо мужчине. — Настоясим? Моим?       — Твоим, Джинни. — Чонин улыбнулся, осторожно пальцами убрав с бледного детского личика мокрые грязные волосы, бережно проведя пальцами по прижатым к голове ушкам. Сколько он был здесь один… Что он успел пережить… — Он совсем крошечка, а когда подрастет, будет с тобой играть.       — Я люблю иглать. — Мальчик улыбнулся, как будто успев забыть о том горе, которому стал свидетелем. Он был слишком маленьким, чтобы понимать, и на самом деле… это было лучше.       — Пойдем. Я отнесу тебя домой. В твой новый дом.       Чонин, не выпуская ребенка из рук, поднялся, с непонятным облегчением почувствовав, как крепко его обхватили маленькие ручки. Он вернется. И сделает всё, чтобы найти этого выродка.