▪️ Грани доверия
14 июля 2023 г., 01:28
— Ребенок умер. — Молодая женщина скрестила на груди руки, и взгляд стоящего перед ней мужчины, скрытый под глубоким капюшоном, заскользил вниз с ее острых плеч и по расшитым шелковым рукавам, из которых виднелись тонкие запястья.
— И ты так спокойно говоришь об этом? — Он двумя руками откинул с головы тяжелую ткань, затем пригладив темные волосы, забранные от лица парой тонких кос.
— А в твои ожидания входил мой материнский инстинкт? — Девушка изобразила очень искреннее удивление, затем развернувшись, и, скользя длинным шлейфом по мягкому ковру, подошла к двери, тихо ее закрыв, затем прислонившись к ней и прикрыв глаза. — У нас не так много времени. И впредь я не смогу тебя пускать сюда. При дворе достаточно магов, которые могут заметить, что кто-то снимает их защиту.
— Ты слишком могущественная колдунья, милая, чтобы я переживал по этому поводу. — В низком голосе слышалась незлая усмешка, и мужчина, раскинув полы плаща, уселся в одно из кресел, закинув ногу на ногу.
— Ты мне льстишь, милый. — Девушка отошла от двери, сделав в сторону колдуна несколько шагов, осторожных, как будто ждала от него чего-то. — И даже не предложишь присесть к тебе на колени? Или тебе вдруг стала противна мысль, что мне приходится подкладываться под человека? Знаю, ты грезил мыслью, что я его прибью, но… Не получится. Потому что я….
— Да, ты продолжишь подкладываться, потому что нам очень нужна его кровь. — Мужчина расплел ноги, похлопав по своим коленям. И девушка, картинно закатив глаза, села на них, элегантно расправив полы шелкового халата, тонкой рукой обвив спрятанную в высоком воротнике шею мужчины. — Из тебя получится замечательная королева.
— Спой мне о том, как разделишь со мной власть, и я, разумеется, поверю. — Девушка смотрела в сторону, при этом мечтательно улыбаясь. — Знаешь, я даже рада, что он умер. Потому что я замечательная актриса, но даже самой лучшей актрисе может надоесть одна и та же роль, на протяжении…
— Она главная, милая. Ты играешь главную роль, и даже я… — Мужчина вздохнул. — Вынужден тебе слепо верить, при том, что ты имеешь на руках всю власть.
— Просто потому, что ты не можешь забеременеть. Разумеется.
— Ты смогла очаровать самого могущественного человека в этом мире. — В голосе колдуна слышалась задумчивость. — Люди нам не ровня, но не короли. Они наследуют власть по праву рождения и по крови передают своим потомкам стойкость, силу воли, честность, справедливость и другие добродетели, укореняющиеся и преумножающиеся в процессе их славного правления. Это очень ценная кровь. Они не понимают этого, полагаясь больше на статус и положение, но мы… Ты теперь повелеваешь этой кровью, имея возможность взрастить ее в себе, смешав с магической силой. И как будто не понимаешь, насколько это… Ценно. Или важно. Как угодно.
— Но сплю я не с кровью, а с ненавистным мне… — Девушка поджала губы. — Это жертва, милый. Которую не окупают все твои сладкие речи по поводу того, какая я… главная героиня. Я жертва. И что-то мне подсказывает, что ты не дашь мне прикоснуться к этой власти.
— Я не могу сказать тебе сейчас, потому что этой властью не обладаю. По твоей вине. — Мужчина смотрел на девушку, и его глаза постепенно как будто становились чернее, окрашиваясь особым блеском. Колдовским. И девушка дернулась, почувствовав, что кожа на ее груди начала гореть. — Ты сильная и такая наивная. Думала, что сумеешь провести меня? Смогла бы, но… Я ведь чувствую. — Он потянулся в карман, достав оттуда небольшой камешек. — Он горячий. А знаешь почему? Потому что ты изменилась. Сила в тебе изменилась, которую я запомнил и заточил в этот маленький талисман, думая, что он будет напоминать мне о тебе в моменты, когда я начну тосковать. А ты изменилась. Ведь раньше в тебе не было наивности — ты видела меня насквозь. А теперь… Сентиментальность, мягкость. Ты растрачиваешь силу на ненужные эмоции. — Мужчина с садистким удовольствием наблюдал за тем, как на его глазах менялось красивое лицо молодой женщины, перекашиваясь в каждой милой черте от нестерпимой боли, которая, как волна, накатывала, угрожая, но не торопясь топить . — Это похоже на роды? Я долго думал, чем тебя удивить, и выбрал самое… красивое проклятье. Для которого используются черные цветы. А ты любишь цветы. — Пальцы в перчатках коснулись постепенно холодеющей щеки. — Скажешь что-нибудь?
— Ты… проиграешь. — Девушка прикрыла глаза, пытаясь сделать вдох, и на ее лице, которое несовместимым с испытываемой болью усилием воли сумело вернуть себе красоту, появилась злая улыбка. — Запомни мои слова — ты проиграешь. То, на что ты надеешься, никогда… никогда не исполнится. Я заклинаю. Я уже прокляла тебя. Уже... — Девушка облизала пересохшие губы, вместо боли теперь ощущая пожирающий ее изнутри огонь. — Ты вспомнишь меня. Здесь… — Ее рука соскочила с бедра, повиснув. Она не могла. Единственное, что удерживало ее теперь от крика, который мог бы… мог хоть немного заглушить боль, была злость. — Ты не найдешь его.
— Спрятала его здесь? В столице или в замке? В замке бы не рискнула. — Теперь рука грубо схватила молодую колдунью за подбородок, тряхнув ее голову, чтобы закатывающиеся от мучительной боли глаза вновь смотрели на него. — Я найду. И сделаю всё, чтобы он никогда не узнал о тебе и своем отце. Выращу его преданным себе. Сколько ему? Год? О, уверен, что он даже не успел тебя запомнить. Правда… — Колдун задумчиво поднял глаза, пока девушка на его руках вдруг обмякла, опрокинувшись на спину и безжизненно перевесившись через подлокотник, разметав по полу черный шелк волос. — Нужно сделать так, чтобы благородный папочка не стал его искать. И не стал горевать по тебе. Какой-нибудь… фокус? Ты всегда любила фокусы.
Он с нескрываемым пренебрежением спихнул мертвое тело со своих коленей, поднявшись и оглядевшись. Сама себя убила. Или ее убили, вместе с ребенком, которого он обязательно найдет. И для этого, колдун достал толстую металлическую иголку, которая была воткнута в пробку от маленького стеклянного пузырька. Ее кровь. В ребенке текла ее кровь, а значит, если учесть, что мамочка мертва, он единственный ее носитель… Чары забвения. И колдун подошел к двери. Каждый, кто посмотрит на нее, не сможет ее вспомнить, но для этого опять же понадобится ее кровь, которая ей самой уже не нужна. Она ведь на самом деле была могущественной ведьмой. Жаль, что ему пришлось убить ее теперь, а не тогда, когда он бы получил от нее ребенка. Которого теперь предстояло найти, а потом вырастить. Потому что… Колдун усмехнулся. Судьба мальчика теперь полностью в его руках. Судьба и жизнь.
***
Чонгук волновался, и его волнение стало только больше, когда следующий сон начался примерно также. Лес, тишина… И колдун запрокинул голову, зажмурившись. — Джин! Ты опять будешь пытаться меня убить?! — Я здесь. Кажется, на этот раз лис не собирался на него охотиться, и Чонгук, пытаясь понять, откуда именно был голос, начал озираться по сторонам. — Голову подними. Судя по голосу, Джину теперь было весело и забавно, пока темный всё же поднял глаза, не сразу заметив пушистый хвост среди веток. — Ты же лис, а не белка! Спускайся! Чонгук кричал, но в какой-то момент ему показалось, что даже если он будет шептать, Джин его услышит. Хотя в этот раз тишина всё же не была оглушающей, и до слуха темного доходил редкий и мягкий шелест листьев, которые теперь, возможно, под ласковым ветром натыкались на лисий хвост, пытаясь за него зацепиться. — Поднимайся. Здесь красиво. — Я колдун, а не белка. — Чонгук же всё-таки начал искать путь, который поможет ему добраться до Джина. — Ты не был маленьким? — В голосе лиса вновь послышалась усмешка, но она была… не злой. Он усмехался, а не насмехался, а Чонгук однажды научился распознавать эту разницу, одаривая того, кто любил насмехаться над ним, кулаками по лицу. — Теперь мне кажется, что нет. Чонгук сделал пару нерешительных шагов к могучему стволу, укрытому толстой корой, местами прорезанной глубокими трещинами, затем задрав вверх голову. — Ты меня наградишь за то, что я не умру, добравшись до тебя? Джин ничего не ответил, пока Чонгук, который на самом деле гордился не только своей колдовской, но и физической силой, зацепился за небольшой, но крепкий на вид сук, подтянувшись. Он упирался мягкими подошвами ботинок в дерево, хватаясь за попадающиеся сучки и ветки, некоторые из которых высохли и потеряли листву, но при этом оставались крепкими. — Ты… — Чонгук пыхтел, пытаясь не смотреть вниз. — Освободи мне место. Пока вид темному загораживала листва, а потом, преодолев еще около пары метров в высоту, он, наконец, смог увидеть толстую и на вид надежную и удобную ветвь, на которой, болтая ножками, на которые положил свой большой хвост, сидел Джин, с мягкой улыбкой смотря вперед. Чонгуку хватило пары осторожных движений, чтобы оказаться рядом. — Там же… Просто деревья. — Темный ожидал какой-то вид вроде подсвеченной закатом или рассветом линии горизонта, но нет — кроны и ничего более. Одни выше, другие ниже, кое-где виднелись усыпанные цветами ветки каких-то фруктовых деревьев… — Мне нравятся просто деревья. Чтобы посмотреть на небо, нужно забраться еще выше. Я бы мог, а ты нет. — Джин не смотрел на него, пока Чонгук аккуратно, стараясь быть максимально незаметным, подвинулся ближе к нему, почти коснувшись лежащих на коре пальцев. — А я тебя ждал. Джин повернул к Чонгуку голову, и в этот раз его уши не стремились к голове, задорно торча из мягко спадающих к плечам, но не дотягивающихся до них волос. Он смотрел на него спокойно и при этом с какой-то легкой тоской, пока его длинные пальцы, как будто не думая и не осознавая движения, прочесывали хвост. Темный впервые, кажется, видел его вблизи. — Как ты… Не устаешь его носить? Хвост. — Привычка. Сложно было, когда был маленьким — папа говорит, я нередко заваливался на спину, когда забывал о том, что у меня есть хвост, в пылу игры, например. А я не сразу к нему привык, и одно время он точно жил отдельной от меня жизнью. — Джин ухмыльнулся, пока Чонгук смотрел на него и не мог оторваться, чувствуя, что лис его перестал бояться. — А когда я понял, что можно делать так… — Джин обхватил хвост двумя руками, обнимая и зарывшись в него носом. — Полюбил его. С ним никогда не одиноко. Как… мамин хвост. Или папин. — Ты перестал меня бояться? — Темный незаметно для себя стал звучать тише, и Джин, вернув хвост в прежнее положение, расправил напрягшиеся плечи. — Ты… поцеловать меня пытался, а не убить. Глупо бояться. Хотел бы что-то со мной сделать, наверное, сделал бы. Плюс у тебя глаза… Не злые. Просто глубокие. Как папа говорил о темных — не всегда в темноте прячется страх, но мы все равно неосознанно боимся. У тебя глаза темные, но мне почему-то не страшно. Теперь. Ну и… — Джин невольно надул губы. — Зачем пытаться поцеловать того, кого хочешь убить? — Я не пытался тебя поцеловать. — Чонгук улыбнулся, решившись принять более удобную позу, поставив одну ногу на ветку и обняв колено, уложив голову на сгиб локтя — так можно было не отрываясь смотреть на Джина и его розовые от смущения щеки. — Ну… И ладно. Уверен, в этом нет ничего приятного. — Ты не целовался никогда? — В голосе Чонгука послушалось удивление, и лис повернулся к нему, нахмурившись. — Это тебя не касается, даже если не целовался. Мне нравится дружить. Девушки всё равно меня стороной обходят. Точнее, я им нравлюсь, мы даже разговариваем, смеемся, но они ведь детей хотят и все волшебницы. А я и не волшебник, и не человек. Вдруг, получится что-то… Не знаю. — Джин в сердцах махнул рукой. — Я не обижаюсь, и они меня не обижают. — А ушастый с косой? — Чонгук почувствовал, как сильнее сжались его пальцы, болезненно вдавливаясь в грубую кору. Он испытующе смотрел на Джина, который густо покраснел, двумя руками вцепившись в свой хвост, теперь явно нервно. — Ну, он сначала… как будто я ему нравлюсь. Очень. А потом… Ну… Ничего. Сказал, что мне показалось, и посмеялся. — Лис поджал губы, пока Чонгук почувствовал, как внутри начала подниматься злость. — Я, может, и без магии, но с головой. В которую я не только ем, но и думаю. — Я легко его найду и заставлю пожалеть об этом. — Чонгук нахмурился, пока Джин посмотрел на него с очень искренним недоумением. — Никто… Не может над тобой смеяться. И… — Темный почувствовал, как к его собственным щекам прилил тот огонь, что до этого был злостью, теперь приняв какое-то другое выражение. — Я, правда, хотел тебя поцеловать. Потому что ты… самый красивый человек или волшебник, которого я когда-либо видел. Просто… — Чонгук вовремя одумался, отвернувшись ровно в тот момент, когда Джин нашел в себе смелость получше в него вглядеться. — Мне никогда никто и никто так не нравился, а тут… Я просто не умею выражать свое восхищение. — Восхищение? То есть, я могу тебя не бояться? — Можешь. — Чонгук было потянулся к хвосту Джина, который теперь не сворачивался вокруг лиса колечком, а спускался по ногам, но Джин его остановил. — Целовать тебя можно, а хвост трогать нельзя. Как это понимать? — Меня и целовать нельзя. — Джин хмыкнул. — Кто сказал? — Чонгук развернулся к нему, опустив ноги, и та рука, которая упиралась в широкую ветку, всё же зацепила пальцы Джина, который сначала дрогнул, пытаясь выдернуть руку, а потом остановил это движение, опустив глаза. — Я пошутил. — Хорошо. — Лис улыбнулся, но как-то криво. — Давай… Расскажи мне, откуда ты меня знаешь. Может, я смогу вспомнить. В воздухе между ними, которого было не так много, повисла неловкость, особенно в момент, когда Джин всё же высвободил свои пальцы, чуть больше отодвинувшись и сильнее прижав к себе хвост. Это было глупо с самого начала, но темный, который был слишком окрылен своими планами и тем, что они должны были исполниться, не предусмотрел одну вещь — он знал Джина, он наблюдал за Джином, и… Однажды лис был прав, сказав, что у того, кто следит и не подходит, невольно появляется ощущение близости, которой на самом деле нет. Чонгук просто потянулся за воспоминаниями, придумав себе чувства и эмоции. — Ты не сможешь вспомнить, потому что на тебе было использовано заклятие, как и на мне. Просто я смог вспомнить, потому что… Я колдун. — Чонгук передернул плечами. — А ты можешь показать мне? — Джин чуть подался вперед, пытаясь заглянуть молодому колдуну в лицо, пока тот старательно прятал глаза. Он слишком неосмотрительно поддался чувствам. У него не было никого, пока у Джина была семья. Разумеется, потерю матери ничего не сможет компенсировать, но тем не менее, он рос в заботе. Чонгук был этого лишен, поэтому, наткнувшись даже на воспоминание об этом, воспрял сердцем. Но это далекое прошлое, которое слишком ненадежно для радостных планов на будущее. — А что это изменит? — В голосе тёмного неожиданно послышалась злость, но Джин удивился, а не напугался, пока Чонгук даже не пытался сдерживаться, наконец, оказавшись на свободе. — Я и похитить тебя хотел не для высоких целей, а просто чтобы ты был рядом, пока я буду осуществлять свои планы. Придумал для этого предлог, но я только хотел чтобы ты был со мной. Меня не учили проявлять нежность и любовь, заботу, делая упор на вещах более практичных. Во мне мало теплоты, потому что колдовской огонь обычно разжигает сначала страсть, которой сначала нужно остыть, прежде чем превратиться в тепло. Страсть это обладание, что весьма эгоистично и не подходит благородному господину. А я рос под бдительным присмотром того, кто в любой момент воткнет мне нож в спину, теперь просто ожидая, когда я стану сильнее и потеряю бдительность. Обман. Везде обман, и я его главный источник. Постоянно играешь роли, а чтоб не забыть, какой ты на самом деле, обращаешься к воспоминаниям, которые не помнишь. Которые не твои. А у тебя нет другого выхода. Я не знаю, какой я. Злой или добрый. Честный или подлый. Мне постоянно приходилось выкручиваться, соответствовать чужим ожиданиям, с которыми я обязан был мириться. Я… Я ведь даже не знаю, чего хочу. Отомстить, а дальше что? У меня нет своей жизни. Я никогда не жил по сердцу. И не понимаю, зачем привязался к тебе. — В смысле? А как же… — Джин откашлялся, не заметив, как в горле встал ком. — Похищение твое это предлог. Я реально планировал тебя похитить и увести с собой в столицу, потому что у меня там дела. Все бы думали, что ты в заложниках, маги, колдуны, а я бы… — Чонгук резко осекся. — Всё, не хочу. Сам всё сделаю. Он так убедительно огрызнулся, что Джин даже опешил. — А почему ты не хочешь показать мне свои воспоминания? Если они так тебе дороги, значит, они могут быть дороги и мне. Даже если это было когда-то давно. — Из-за меня убили твою мать. — Чонгук смотрел куда-то вниз, не пытаясь разбирать постепенно сливающиеся в одно тоскливое пятно изумрудные листья. — Твоя мама была добра ко мне, и за это ее убили. Вот и вся страшная тайна. Поэтому я не врал, когда говорил, что это я убил. Даже если не хотел, но разве это что-то меняет? Для тебя, который остался сиротой. Джин смотрел на Чонгука блестящими глазами, пока тот просто не умел плакать. Потому что если бы умел, затопил весь колдовской мир от своей тоски. И он дернулся, когда почувствовал на своей руке неуверенные холодные пальцы, и Чонгук поднял на лиса удивленные глаза. — Хочешь, я дам тебе погладить свой хвост? — Джин слабо улыбнулся, шморгнув носом. — Ты… Расстроился. И пахнешь… — Он едва заметно повел носом. — Не так, как пахнут злые колдуны. У тебя сладкий запах. Смола, полынь — вы все так пахнете, но цветы я почувствовал впервые. Может, поэтому я не мог тебя бояться так, как должен был. Когда ты злишься, запах всегда меняется, потому что злость — очень сильное чувство. Когда обмануть пытаешься, тоже, потому что в этот момент переживаешь, что твой обман вскроется. А ты… Пахнешь как расстроенный ребенок, который хочет на ручки и чтобы его покормили сладкой малиной, пока он будет дуть губы и кукситься. Даже если мы взрослые, мы… Все равно хотим, чтобы нас укачивали на ручках и кормили малиной. Я вот всегда хочу, но папу просить стесняюсь. На. — Джин повел хвостом, опустив его Чонгуку на колени. — Только он очень чувствительный — понежнее, хорошо? — Ты… — Чонгук смотрел на Джина широко раскрытыми глазами, почему-то теперь не решаясь браться за его хвост. — Доверяешь мне? — Ну, ты так искренне расстроился, как злодеи не умеют, я уверен. — Джин пожал плечами, мягко улыбнувшись. — Не стесняйся. Гук. Чонгук опустил глаза на улегшийся у него на коленях хвост, к которому потянулся пальцами. — Ай! — Джин дернулся, и колдун дернулся вслед за ним. — Что? — Он смотрел на него так обеспокоенно, что почти испуганно, и лис вдруг засмеялся, звонко и заливисто. — Ты бы видел свое лицо. Извини. — Он стал серьезным, но улыбка всё равно то и дело пыталась растянуть его пухлые губы. — Я пошутил. — Знаешь, что бывает за такие шутки? — Чонгук нахмурился, но был теперь похож на обидевшегося малыша. И он осторожно провел ладонью по лоснящейся блестящей шерсти, пока Джин невольно стал пристальнее за ним следить, как будто ожидая подвох. Но Чонгук и не думал делать ему больно, касаясь слишком бережно, разглаживая длинные гладкие ворсинки, пропуская их между пальцев. — Мне папа гребешок сделал, чтобы я мог хвост вычесывать — я линяю два раза в год, и хвост может покрыться колтунами, которые болят. Уши тоже чешу, но там намного короче шерсть. Но вообще… — Джин теперь завороженно следил за руками Чонгука. — Если регулярно чесать, он всегда остается красивым. Главное, не допускать, чтобы в нем что-то запутывалось. Иногда даю Хоби себя почесать — он мой братик младший, и всегда любил, когда я расчесывал при нем шерсть. Когда был меньше, мы с папой так его учили ответственности — ответственному обращению с хвостом старшего брата. — Джин улыбнулся, не заметив, как начал увлеченно и звонко тараторить. — Вообще, ты говорил, что я красивый с хвостом и ушами, а ты, между прочим, тоже очень красивый, несмотря на всё вот это мрачное и штуку в губе… Услышав это, Чонгук повернул к нему голову, и Джин, как будто застигнутый врасплох, остановил мысль. — Это что-то колдовское, да? А колдуны бывают добрыми? Прям вот добрыми-добрыми? — Да. Точнее, сложнее найти злых колдунов. У нас особые порядки, методы воспитания, ценности, но они не взращивают ненависть. Это только последнее время среди нас начали подниматься разговоры о том, какие люди ничтожества, а маги — трусы. И остальное. А так мы всегда жили своей жизнью. И да, я никогда не проводил обряды крови — это был предлог, чтобы я мог уходить из поселения, якобы для обстоятельной охоты. — Чонгук фыркнул, а затем, аккуратно подняв хвост Джина двумя руками, приложился к нему щекой, теперь ощущая себя… как в том детстве, которое не помнил. — Я вообще никого в своей жизни не убил. Зато научился мастерски маскироваться под все свои истории. Например, я научился добывать кровь без жертв — я брал ее у живых людей, а нужно совсем немного, в обмен на скромное вознаграждение, чтобы я затем мог предъявлять взятую кровь как доказательство своей жестокости. Я вымачивал ею всякие лоскуты, которые использовал в ритуалах. Мне от природы дана большая сила, поэтому… Все верили. Но я никому в своей жизни не причинил вреда. Незаслуженного. — Значит, ты добрый колдун. — Джин совершенно расслабился, привыкнув к прикосновениям Чонгука и теперь только отведя от него взгляд. — Цветы белокрылок могут расти в грязных заболоченных прудах, но их лепестки всегда остаются белоснежными. Белые крылья. Если у тебя чистое сердце, его ничто не может запятнать, пока ты не сделаешь сознательный выбор в сторону зла. А так… Наверное, у тебя также. По крайней мере, мое звериное чутье не... чует от тебя опасность. — Я никогда не причиню тебе боль. Ни тебе, ни твоим родным. — Чонгук уткнулся в хвост носом, вдыхая теперь сладкий и немного пряный запах полевых цветов, при этом пряча глаза. — Я опасен только для одного. Смертельно опасен. — Может, встретишься с моим отцом и расскажешь ему о своих планах? Колдун повернул голову к Джину, который сосредоточенно смотрел, даже не думая теперь шутить. — Я уже вырвался на свободу и уверен, что никто и ничего не узнает. Но... — Чонгук смотрел прямо перед собой, как будто теперь пытаясь оценить, насколько это было возможно. — Он и брат не думают, что ты тот злодей, каким себя выставляешь, поэтому папа наверняка сможет выслушать тебя спокойно. И помочь. Он очень сильный и мудрый. И хороший. Кстати! Папа тоже лис, только черный. Родной брат моей мамы. Воспитывал меня как родного с самого начала. — Я рад. — Чонгук неожиданно мягко улыбнулся, всё еще смотря мимо Джина. — Видишь, ты точно хороший. — Джин с забавным самодовольством улыбнулся в ответ, затем потянувшись к щеке темного, запнувшись на середине движения, но в конце все же пальцами коснувшись его лица, привлекая к себе его внимание. — Возможно, я тоже смогу тебе помочь, но только после того, как ты мне покажешь наши воспоминания. Чонгук прикрыл глаза, чувствуя неуверенные, но ласковые прикосновения. — Хорошо. И… — Колдун улыбнулся. — Спасибо, что ты мне доверился. — Надеюсь, я не пожалею об этом. — Джин в сомнении прищурился, а затем… Резко проснулся, услышав дикий раскат грома и увидев озарившую его комнату вспышку молнии. Он тут же ринулся к окну, чтобы закрыть ставни, услышав, что проснулся не только он. Захотелось выбежать на улицу. Джин не любил, когда намокал его хвост, пока вода заливалась в уши, но при этом любил летний дождь, особенно во время грозы… Он освежал, остужал и поселял внутри чувство необъяснимой радости и детского восторга. Или это… Чонгук? Интересно, а он правда придет к нему? Насколько он может ему доверять? На этой мысли, Джин вышел из комнаты, направившись к Хосоку, который уже справился со ставнями, при этом сладко зевая. — Всё в порядке? Хвостик не нужен? — Джин слишком бодро улыбнулся, пока младший, явно руководствуясь рефлексом и любовью, подошел к нему, обняв, а затем направился к своей кровати, в одно мгновение закопавшись под одеялом. — Спокойной ночи, солнышко. — И тебе, красивый хвостик. — Хосок сказал это уже из-под одеяла, и Джин вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. — Ты чего проснулся? — Чонин, который зевал абсолютно так же, как его младший сын, сонно щурился, возвращаясь из гостиной. — Напугался? Всё в порядке. Это не ураган. — Нет, просто… громкий раскат. — Ты слишком бодрый для того, кто собирается вернуться ко сну. — Отец посмотрел на него с сомнением, затем улыбнувшись. — Я закрою свою дверь, так что можешь спокойно ходить и заниматься своими делами, но помни о том, что завтра рано вставать. — Спокойной ночи, пап. — Джин улыбнулся, и Чонин, сонно улыбнувшись в ответ, скрылся за дверью своей спальни, тщательно ее закрыв.***
Джину на самом деле не спалось, пока дождь из проливного превратился в размеренный, который стучал крупными тяжелыми каплями по дереву, отдаваясь в ушах приятным глухим стуком, гармонично аккомпанируя мыслям. Это умиротворяло, и Джин поглубже завернулся в одеяло, поджав под себя ноги и хорошенько укрыв их хвостом. Свежесть влажного воздуха не ощущалась теперь противной промозглостью. Её хотелось вдыхать полной грудью, прикрыв глаза или вглядываясь в отражающиеся на мокрых листьях обрывки лунного света, который не мог до конца спрятаться за тяжелыми тучами. Джин вдохнул. Потом вдохнул еще раз. Потом поднялся, опустив на пол босые ноги. Этого не может быть. — Чонгук? Он хотел закричать и позвать, но не мог себе позволить разбудить родных, поэтому крик вырвался из него сдавленным шепотом. Он поднялся, направившись к краю веранды, за которым начинался небольшой полисадник, плавно впадающий в окружающий их дом лес. Джин остановился там, где заканчивался деревянный настил, а затем, недолго думая, ступил босыми ногами на мокрую траву, ощутив холод рассыпанных по ней дождевых капель. Взбодрило еще больше, и Джин, с головой накрывшись одеялом, пошел дальше, ориентируясь на запах, который становился отчетливее. Возможно, это знак. — Что ты тут делаешь? — Лис заметил темного, который, кажется, успел вымокнуть насквозь и при этом отчаяться, перестав как-либо пытаться скрыться от дождя. — По плану, я должен был тебя похитить, после того, как ты бы доспал. Но… — Щурясь и прикрывая глаза, чтобы в них не заливалась вода, Чонгук запрокинул голову, вглядываясь в небо. — Я не всё предусмотрел. — Ты заболеешь. — Джин с сомнением оглядел его. — Пойдем. — Куда? — Чонгук выразительно посмотрел на него. — В дом. Папа спит, Хоби тоже. Но если ты начнешь меня убивать, они обязательно придут мне на помощь. А если не начнешь — согреешься у огня и отведаешь мой фирменный чай. Мы же говорили о том, чтобы познакомиться с моим папой? Прекрасная возможность. — Джин говорил шепотом, подойдя еще чуть ближе к Чонгуку. — Ты без вещей? — Я их спрятал, еще до того, как проникнуть в твой сон. А себя… — Чонгук еще раз посмотрел на небо, затем опустив голову, тряхнув короткими волосами и разметав воду, остатки которой убрал прошедшимися по лицу и мокрым прядям пальцами. — Ты босиком?! Джин, как будто только теперь вспомнив об этом, посмотрел на свои ноги, только теперь ощутив холод. — Ну, я сидел на веранде, а затем почувствовал твой запах и… Пошли. — Пошли. — Чонгук, нагнувшись к земле и взяв что-то, что положил в карман, направился к Джину. — Эй! Лис не успел сориентироваться, когда оторвался от земли, оказавшись в сильных, но мокрых руках, не зная, что делать, возмущаться и отбиваться, или же… Удивительно, насколько они успели сблизиться после этого… откровенного сна. Было ли это приятной неожиданностью или составляло часть плана?.. — Я знаю, где твой дом. Я всё-таки собирался тебя похищать. — Чонгук старательно тряс головой, смахивая воду, затем случайно посмотрев на Джина, который прикрывался уже мокрым одеялом. — Ты чего улыбаешься? — Я могу еще поболтать ножками. — И Джин начал улыбаться шире, на самом деле попытавшись подвигать голыми пятками. — Ты меня так собирался похищать? Мне нравится. — Я знал, что ты сразу начнешь мне доверять. Настолько, что сам впустишь меня в свой дом. Открыться тебе во сне было замечательной идеей, правда? Джин внимательно смотрел на Чонгука, который вошел на веранду, но кажется не собирался отпускать лиса. — Да, это было замечательной идеей. Чтобы мы вновь стали близки. Как в твоих воспоминаниях. — То есть, ты не испугался моего появления здесь? — Чонгук аккуратно поставил Джина на деревянный пол, и тот тут же откинул одеяло, с удивлением заметив, что пижама была сухой. — Нет. Я доверчив, но если мой инстинкт самосохранения молчит, я могу доверять без зазрения совести. — Джин снисходительно улыбнулся, затем направившись к двери. — Иди за мной, только тихо. И приготовься драться, если папа или брат проснутся. — То есть, так просто? — Чонгук не мог в это поверить, ступая следом за Джином неуверенно и оставляя после себя мокрые следы. — Я даже дам тебе во что переодеться. И заварю чай. А потом, если ты будешь себя хорошо вести и захочешь спать, уложу спать. Не в свою кровать, но у меня есть несколько одеял, которые можно уложить на пол и спать тепло. — Джин перечислял всё это, как будто теперь говорил с Хоби, а не с тем, кого до этого боялся. — Ты… — Чонгук на самом деле опешил, пока лис втянул его за руку в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь. — Я не верю. — Пока не веришь, раздевайся. — Джин улыбнулся, затем направившись к шкафу. — Ничего изысканного и подходящего колдуну, но для молодого человека подойдет. Джин взял с полок пару штанов и рубашку из тонкой-тонкой шерсти, которая была легкой, и при этом ненавязчиво теплой — то, что нужно, когда ты промок. — Я могу высушить свою одежду магией. — В голосе Чонгука послышалось сомнение, и когда Джин обернулся, он успел стянуть с себя верх, запутавшись в мокрых рукавах, слишком настойчиво цепляющиеся за его запястья и кисти. — А, ну да. — Джин криво улыбнулся, прижав вещи к себе. — Я забыл, что ты… — Давай. — Чонгук решительно протянул руку. — К черту колдовство. Я хочу теплые штаны и чай. Никакое колдовство и никакая магия не заменят горячий чай. Тёмный уверенно натянул на себя мягкую рубашку, затем быстро расправившись с мокрыми брюками, легко вскочив в широкие штаны, быстро затянув на талии шнурок. Джин наблюдал за ним с задумчивостью, которой не могло помешать даже его смущение. — Спасибо. Очень приятно. — Темный улыбнулся самым довольным образом, а затем заметил выражение лица Джина, который поспешил первым достигнуть двери, гибко обогнув Чонгука, не коснувшись. — Что? — Пойдем. Только тихо.***
Это было настолько непривычно и неожиданно, что даже Чонгук, от которого, по затее, должна была исходить опасность, напрягся, наблюдая за слишком спокойно управляющимся у огня Джином, который уже кипятил воду. — Тебе нравится мята? — Он протянул Чонгуку небольшой сухоцвет, смотря на него вопросительно. — Мало кто знает, но мята умеет греть, а не только освежать. Например, если ты слишком холодный, выпив мяты, ты не станешь еще холоднее, а наоборот, начнешь согреваться. И я не знаю, как это работает. Джин пожал широкими и спокойно опущенными плечами, не дождавшись ответа от Чонгука, уже развернувшись к чайнику. Он стоял к нему спиной, при том, что колдун до этого обещал его убить и… Чонгук невольно обратил внимание на его хвост, который спокойно висел, иногда дергаясь вместе с движениями Джина, как будто пытаясь повторять за его руками. У него на самом деле была дырка в штанах, и Чонгук завел руку за спину, чтобы проверить свои штаны. Он улыбнулся. — Жаль, у меня нет хвоста, который я бы смог туда просунуть. — Я же говорил тебе. — Джин не поворачивался, стараясь максимально тихо управляться со ступкой и пестиком. — Ты думаешь, я врал? — Мне… Мне не нравится, что ты так легко доверяешь. Это опасно. Поворачиваешься ко мне спиной, при том, что я угрожал тебя лишить хвоста. Услышав, насколько серьезно это прозвучало, Джин обернулся, заметив на себе пристальный и немигающий черный взгляд. — Я ориентируюсь не только на впечатление. У меня есть инстинкт. Никто не знает, как это работает, но я умею определять, что для меня опасно, а что нет. Ты не опасен. И я… — Джин вновь повернулся спиной. — Могу легко вот так стоять, зная, что ты не сделаешь ничего плохого. — Он опустил голову, принюхиваясь к травам. — Я слышу, как ты встал. Неплохо, но не бесшумно. Чонгук даже остановился, на самом деле будучи уверенным, что не издал ни звука. — Ты повернулся в сторону двери. Хочешь сбежать? Темный пытался вернуть свои выпучившиеся глаза обратно в орбиты. — Я же даже шаг не сделал. Как ты… — Наверное, скрип твоих костей. Тебе нужно больше греть и растягивать тело. — Джин не торопился поворачиваться, как будто решив продемонстрировать свои умения. — Там доски скрипят, и тебе достаточно просто опереться на другую ногу, чтобы я услышал. — Пауза. — Не надо ко мне подходить. Сядь. Я тоже… Джин напряг плечи, когда почувствовал спиной, насколько близко был Чонгук. — Ты настолько мне доверяешь, что… — У меня под рукой кипяток, который я могу выплеснуть тебе в лицо. — Лис смотрел на закипающий чайник, а затем увидел уперевшиеся в стол по бокам от него руки. Еще ближе. — Что ты делаешь? — Ты же не боишься меня. А я… Волнуюсь, когда ты такой доверчивый. — Волнуешься? В смысле? Это ведь я должен волноваться. — Я не понимаю, почему ты… — Чонгук сделал усилие, когда Джин захотел выбраться. — Что случилось? Ты пожалел меня? Я знал, что жалость подействует на тебя, но не думал, что настолько. — И ты теперь обескуражен тем, что я тоже знал о том, что такое безоговорочное доверие выбьет тебя из колеи. — Джин опустил голову, попытавшись сделать шаг назад, но замер, когда почувствовал на затылке губы. Резко выпрямился, и не успел прижать уши, прежде чем ощутить между ними чужой нос, затем оказавшийся у основания одного уха, пока другое Джин рефлекторно прижал к голове. — Что ты делаешь? — Мне… так хорошо. — Чонгук говорил шепотом. — Кажется, что бы ни было после этого, всё… уже окупилось. Лис, как будто боясь спугнуть момент или же сделать резкое движение, чтобы не вызвать реакцию, как ни в чем не бывало взял между пальцев щепотку перемолотых сухих цветков, бросив в бурно кипящую воду, которая тут же выбила из сухих растений все самые вкусные ароматы, пока Джин подвинул глиняный чайник чуть ближе. Чонгук втянул носом приятный и сильный запах, а затем этот нос оказался вновь на затылке Джина. Он был беззащитен, а в руках темного была вся власть. Что он мог теперь сделать? Кажется, всё, что угодно, и как будто от этой мысли Чонгук прикрыл глаза, почувствовав, как потяжелели веки. Джин посчитал до десяти, прежде чем тёмный начал оседать на пол. Не мята — сонноцвет, который быстрее всего действует при вдыхании горячего пара. Лис, набрав в себя побольше воздуха, выдул восковые затычки из носа, до этого убедившись, что отставленный чайник перестал парить. Доверяй, но проверяй.
