Сделка

Жить в доме Роллинса безумно - безумнее всего, что Каз мог бы себе вообразить, безумнее фермы в Новом Земе, Университета Кеттердама и дворца Равки. Безумно - но он живёт в доме Роллинса, отделившись от Отбросов - кусочком паззла самого рискованного плана, и делает то, чему должен быть научиться в совершенстве. Он ждет. В доме с камином, мягкими коврами и большим обеденным столом - как мечтал мальчишка Ритвельд, впервые оказавшись в богатом доме, так не похожим на их с Джорди тесную комнатушку. Надо отдать должное - это замечательное укрытие. Даже сам Каз не стал бы искать себя здесь. Не в этом доме, не ночью, не одного, без оружия, и уж точно - не стоящего в нерешительности перед спальней Роллинса. В трости спрятано лезвие, вполне достаточное для того, чтобы перерезать ему горло. Всё было бы проще, если бы Каз пришёл за этим - тогда он знал бы, что делать. Тогда у него был бы план. Дверь открывается неслышно - смазанные петли, подарок для вора, и тихо проходит внутрь, закрывая за собой дверь; хотя ему, конечно, далеко до Призрака. Пекка сидит в кресле, в расшитом домашнем халате, и неспешно пьет виски из граненого стакана. Как будто только и делал весь вечер, что ждал Каза Бреккера. - Пришёл убить меня? - весело спрашивает он. Хотел бы - видит Гезен, хотел бы, и Каз соврал бы, если бы сказал, что никогда не представлял, как пробирается к нему ночью и перерезает ему горло. Хотел - но не стал бы. Пока не стал. Еще слишком рано для его смерти - и Каз и сам себе не может ответить, что он делает в его спальне. - Или тебе просто понравилось кончать? Каз сохраняет на лице непроницаемое выражение, кожа его не краснеет, брови не дергаются, не сжимаются в возмущении губы - хотя очевидно фраза его рассчитана на то, чтобы выбить его из равновесия. Нет, Каз не доставляет ему такого удовольствия. - Конечно, понравилось. Похоже, ты совсем не балуешь себя. Каз должен уйти - развернуться, вдалбливая трость в паркет, уйти, собраться, переделать план и прийти снова - когда, наконец, можно будет его убить. Должен - но он не уходит, и опускает взгляд, задумчиво рассматривая узор ковра. Это знание непременно может пригодиться. Любое знание - оружие. На ковре переплетаются листья лозы и гранаты. - Ты спал с девчонками? Ты спал хоть с кем-нибудь, Бреккер? Каз не удостаивает его ответом - но всё ещё не уходит, и для любого, у кого есть хотя бы пара извилин, это достаточный ответ. К сожалению, в голове у Роллинса достаточно извилин, и он хмыкает и отставляет виски. - Попросишь меня? - спрашивает он. Конечно, он хочет, чтобы Каз попросил. Хочет сполна насладиться его унижением - смакуя его, как виски, как чувство купюр между пальцев. Каз сжимает губы, крепче перехватывает набалдашник трости - и не двигается с места. То, в чем он не уступит, даже если содрать с него кожу. Беда в том, что это не самое главное. Ведь он всё ещё не ушел. - Впрочем, я сегодня добрый, - легко отказывается от просьб Пекка. - Можешь не просить. Я даже порадую тебя еще кое-чем. Он встает, подходит к комоду, открывает верхний ящик - и вместо пистолета, яда, папки с компроматом, всего того, что стоило бы ожидать - достает перчатки. Тонкой зеленой кожи, облегающие руку второй кожей - Пекка натягивает их на руки и пробует, сжимая и разжимая кулаки. - Тебе нравится так, верно? Вспомнил о них, когда думал о тебе. Думал о нём - хотя явно не так, как Каз предпочел бы быть в его мыслях. С ужасом, как самый страшный кошмар. Каз осторожно сглатывает, перекатывает набалдашник трости между пальцев, и слова даются ему с трудом. Низкий, скрипучий голос звучит тихо, и он торгуется - как если бы это ему было, что предложить. - Не хочу видеть твоё лицо. Пекка хмыкает и легко соглашается - как соглашаются, почуяв крупный выигрыш, плюя на мелочи вроде ставок. Каз поклялся себе не быть выигрышем в чьей-то игре, нелепым простофилей, не разглядевшим очевидного обмана. Никогда больше. - Как скажешь. Забирайся. Роллинс забирается на кровать, опираясь спиной об изголовье, и легонько хлопает по покрывалу рядом с собой - как подзывал бы любимого пса. На огромную, мягкую кровать с перинами, одеялами, балдахином и ворохом подушек - на какой Каз не спал никогда в жизни. Кровать, каких не бывает в Бочке. Поворачиваться к нему спиной - отвратительная мысль, от которой в чувстве опасности сжимается каждая мышца, хотя разумом Каз понимает - Роллинс не станет нападать на него сейчас. Он не смог бы просчитать такой возможности. Никто бы не смог. Трость Каз прислоняет к изголовью кровати - чтобы в любой момент успеть дотянуться. Раздробить ему кости, затолкать в горло по самую рукоятку - всё то, что помогло бы ему вернуть чувство контроля над ситуацией, и всё то, что он и сам понимает, что не сделает. Вместо этого Каз скидывает ботинки, поправляет перчатки, позволяет себе короткий вздох - и забирается в кровать за ним следом. Тянется, устраиваясь между разведенных ног - как следует проложив пространство между ними барьером подушек. Спиной к груди, и не думает о том, что у Роллинса под халатом. Есть ли там что-то - что отделяло бы его кожу еще надежнее. Напряжение сковывает мышцы спины, рук, коротким спазмом проходится по ногам - но Каз готов к нему, и осторожно выдыхает, пытаясь оставить себе как можно больше контроля. На нем только рубашка, и он чувствует спиной подушки, а рукавом - мягкую ткань бархатного халата и тепло тела. Он очень давно не чувствовал тепла. Руки обнимают его - почти осторожно, и Каз приподнимается, устраивая удобнее больную ногу. Ему не хочется ласки. Ему хочется покончить с этим как можно быстрее. - Давай быстрее. Пекка хмыкает, послушно тянется к его ширинке - но тянется без спешки, легко поглаживая край брюк. - Не боишься, что я попрошу об ответной услуге? - спрашивает он, обдавая дыханием ухо. Каз дергается, внутренности обжигает ужасом - от одной мысли о том, что ему придется запустить руку кому-то между ног. Не кому-то - Пекке Роллинсу. Вся безумная затея отчётливо предстает нелепой - нелепой, глупой и жалкой. Каз вскидывается, собираясь уйти - выбежать из его спальни, на миг дав волю перепуганному мальчишке. Именно то, чего и добивался Роллинс - и тот довольно останавливает его, удержав за плечи - Шучу, Бреккер. Сегодня не попрошу. Считай это авансом. Каз знает, какие авансы раздает Пекка Роллинс. Знает, как дорого приходится за них платить. Ему не нужны его авансы, не нужна его лживая забота, не нужно от него ничего, кроме его унижения и смерти - после того, как они вытащат Инеж и тридцать миллионов крюге. Он всё ещё мог бы уйти. Роллинс не смог бы остановить его, если бы он решил уйти всерьез. Сердце его всё ещё частит от встряски, мышцы всё ещё деревенеют там, где касаются чужого тела. Он мог бы уйти - но он остается, позволяя притянуть себя ближе, укладывая обратно на грудь. Рука расстегивает брюки и скользит под белье - рука, затянутая в тонкую кожу перчаток, и Каз пытается это вынести. С трудом - сжимая зубы, пытаясь не думать о человеке рядом. За спиной, обхватившем его руками, дышащим ему в шею, но не касающемся - не касающемся обнаженными руками. Каз считает лампы в люстре и канделябрах, слои штор, книги на полках и писчие перья на столе, по привычке подмечает входы и выходы из спальни, ящики, где наверняка лежат ценности, картину, за которой спрятан сейф - и терпит. Терпит, когда рука обхватывает его - там, где никто не касался - и начинает мерно двигаться, разливая по телу тепло и дрожь. Совсем не похоже на тот, прошлый раз - без жесткости, грубости. Плавно, изматывающе, неспешно, и терпеть это сложнее, чем грубость, но, всё же - он терпит. Терпит, пока тело снова не начнёт отзываться на движения ладони, даря то самое чувство, которое заставило его прийти. Вместе с жаром, истомой, короткими спазмами наслаждения, он чувствует кое-что еще - гораздо более важное, чем разрядка. Чувствует, как отпускает сковывающее его напряжение - напряжение, о котором он и не думал раньше. Въевшееся в кости, ставшее его натурой; вечно взведенная пружина планов, подозрений, страхов и задавленных в зародыше надежд. Робким, неуместным, ядовитым цветком в нём распускается наслаждение - расслабляя сжавшиеся в спазме мышцы. Каз и не подозревал, насколько напряжено его тело. Не только сейчас, с ним рядом. Напряжено всегда - каждую секунду жизни, иногда забываясь короткими, тревожными снами. Рука двигается, касаясь сквозь кожу перчаток - то схватывая, то поглаживая, то убыстряя, то замедляя темп - пока это не становится сладко настолько, что прогоняет все остальные мысли. Мысли, роящиеся, как вороны, ни на миг не умолкающие на краю сознания; все сомнения, страхи, обиды, системы, чертежи, цифры, расчёты и грязные тайны; вся кровь на его грязных руках. Уходит всё, не оставляя ничего, кроме жара, дрожи и сладкой истомы. Ярчайшим наслаждением из возможных. Он не думает ни о чём.