Сделка

- Получается, именно Роллинс вынесет усилители? - не веря свои ушам, переспрашивает Джаспер. Каз перекатывает между пальцев набалдашник трости - в иллюзии задумчивости о том, о чём подумано уже ни одну сотню часов. - Да. Это самый оптимальный вариант. Обычно он не объясняет свои решения команде, не должен, не считает нужным - но они смотрят на него, недоуменно, возмущенно, неверяще, и Каз знает, что требует от них очень многого. Пусть и меньшее, чем от себя. Только Пекка сочится довольством - не снисходя даже до того, чтобы спорить с Джаспером. Его взгляд давит не меньше, чем все остальные. Каз еще раз обрисовывает их пути на схеме здания и проговаривает - повторяя. Как если бы они могли не понять, как если бы в этом была вся проблема - а вовсе не в том, что они поняли слишком хорошо. - Джаспер, ты лучший стрелок. Именно ты должен будешь снять часовых на западной стене и очистить нам путь. Карандаш идет по листку, обрисовывая линии, отмечает несколько дымоходов и выходов. - Никто не прокрадётся на крышу так, как Инеж. Она сможет проникнуть к механизмам и впустить Уайлена. Охранная система дворца Равки самая лучшая из тех, что он видел - новее, точнее, сложнее, и своей команде Каз тоже учится доверять. - Уайлен отключит сигнализацию. Как мы обсуждали - у тебя есть три минуты, если не выйдет, используешь кислоту. Тот кивает, нервно теребя ремень сумки, и своим несчастным видом только добавляет сомнений. - Нина займется охраной на нижнем уровне. Нам нужны пятый и седьмой коридор. Маттиас её подстрахует. Всё равно он будет слишком занят мыслями о ней, чтобы быть полезным в другом месте - влюбленный идиот, на которого Каз никогда не будет похожим. - Я буду в сокровищнице. Вскрою сейф с документами, подниму тревогу. Это отвлечет охрану. - Отлично спланировано, Бреккер. Каждый на своём месте. Пекка опирается на стол рядом с чертежом, быстро окидывает его взглядом и кивает. Ладонь его ложится на спину Казу, когда он наклоняется над бумагами - между лопаток, уверенно, привычно, и Каз дергает плечом, скидывая его руку. Уши обжигает стыдом, и нужен осторожный, медленный вдох, чтобы сдержать судорогу на лице. - Остаётся только Роллинс. Он вынесет усилители. Это самый оптимальный вариант, - повторяет Каз, и сам не верит своим словам. - Мы встретимся на рассвете, в доках. - Никто кроме меня не собирается сказать, что это дерьмовая идея?! - спрашивает Джаспер, даже не глядя на чертежи. Маттиас открывает было рот, но Нина пихает его локтём в бок - и он не спорит тоже. Уайлен нервно теребит ремень сумки, не поднимая взгляда от пола. Инеж молчит, и её молчание красноречивее любых слов. Лучше бы она упрекала его, лучше бы злилась - но Каз знает, что и этого он не заслужил. - Прекрасно! Совсем скоро мы все убедимся на своей шкуре, насколько это была хреновая идея! Джаспер вскидывает руки и принимается в раздражении мерять шагами комнату. Его подвижная, долговязая фигура заполняет помещение, и Казу нечего ему возразить. - Не ревнуй, - сладко протягивает Роллинс, одаривая его улыбкой. Сволочь. Каз вцепляется в край стола, вновь и вновь рассматривая чертеж здания - бессмысленно проверяя все остальные детали плана. Рассчитанные до мелочей, идеально сложенной схемой, в которой надежно просчитано всё. Всё, кроме самого главного. Сокровище достанется тому, кому ни один из не доверил бы и помойного ведра. Никто, даже Каз. Особенно Каз. - Если ни у кого нет вопросов, все свободны. Встречаемся завтра утром. Инеж исчезает бесшумно - как и всегда, вот только теперь даже Каз перестает замечать её шаги. Нина за руку утягивает за собой Маттиаса, Джаспер возмущенно фыркает и уносится, хлопнув дверью, и Уайлен, неловко попрощавшись, спешит за ним. Каз стоит, так и не найдя в себя силы отвести глаза от стола. Даже не глядя, он спиной, позвоночником, всей кожей под слоями одежды чувствует - Роллинс остается. - Какие они у тебя нервные. Прям как ты сам. Его команда - лучшая из тех, что можно вообразить, с ними они проникли в Ледовый дворец, предотвратили ни один конец света - но Каз не собирается защищать их перед Роллинсом. Как и себя. Он не стоит того - и Каз чувствует, как Пекка снова подходит и заглядывает в чертежи. Он встает совсем рядом, касаясь бедром, и - реакцией прирученного тела - Каз чувствует его тепло. - Что насчет ужина? Хотел заказать тебе что-нибудь в мою комнату, но понял, что не знаю, что ты любишь. Что ты любишь?  Каз раздраженно потирает переносицу, и давит в себе желание заехать ему по лицу. Ему не нужны его ужины, не нужно ничего из его фальшивой заботы.  Всё, что ему нужно - это доказательство. Предательство - еще одно, надежное, однозначное, очевидное, настоявшееся со временем, как вино. Повод, чтобы, наконец, позволить себе его уничтожить. - Ничего. Я ничего не люблю. Пекка не реагирует на его недовольный тон - не реагирует уже давно, как и на строгие взгляды. Вместо того, чтобы уйти, он - наоборот - придвигается ближе, наклоняясь к его еще горящему уху, и говорит, понижая голос в и без того пустой комнате. - Помнится, тебе нравился горячий шоколад.  Воспоминанием о том, кем Каз должен забыть, что был. - Пошёл к чёрту, Роллинс.  Не сдерживаться непривычно, приятно, и слова кружат голову, как глоток алкоголя. Пекка смеётся - как если бы Каз заигрывал с ним, а не проклинал, и снова кладёт руку ему на спину, между лопаток. - Я тоже от тебя без ума, мой сладкий.  На этот раз Каз не скидывает его ладонь - но, наконец, поднимает от чертежей взгляд. - Не смей делать так при команде. - Ты прав. Больше не буду. Прости, - легко соглашается Пекка. Как если бы их ждало впереди еще много этих "больше". Еще одним обманом, который ему ничего не стоит. План понятен, чертежи заучены, их действия просчитаны до минут, и в кабинете давно нет никого из команды - но почему-то Пекка не уходит. Как если бы еще что-то - кроме работы, секса и ненависти - было между ними. Пекка кладет руки на его плечи - разминая; неспешно и мягко. Он стоит совсем близко, Каз чувствует его близость спиной, виском - его дыхание, и должен бы напрячься еще больше - но рядом с Роллинсом всё всегда идёт не так, как должно. У Каза нет сил бороться, и он закрывает глаза, отдаваясь ощущениям - тому, как медленно расслабляются под его руками напряженные плечи, и по позвоночнику бегут вниз еще тихие мурашки. Предатели - и тело теперь иначе помнит его прикосновения и его голос - хриплый, шепчущий непристойную белиберду. Голос этот говорит: - Мы справимся. У них получится украсть усилители - конечно, получится, несмотря на всю охрану дворца, вторую и первую армию и все сигнализации мира. Каз думает не о том, удастся ли им провести крупнейшую аферу в истории Равки. Он думает о том, что будет после. Думает - и ему нужно расслабиться больше, чем вдохнуть. - Я знаю. *** Каз толкает его - сам, к стене, стягивая пиджак и шаря руками по телу. Лаской, доступной им - и Каз пользуется ей на полную, сминая мышцы плеч, груди, живота - безнадежно комкая рубашку. Сам тянется к пряжке, быстро расстегивая ремень и брюки, сам запускает руку в белье - привычно, уже зная, как лучше всего, и вжимает Роллинса в стену. - Ого, какой ты стал смелый, - ничуть не пугается тот. - Давай, потешь моё самолюбие. Расскажи, кто так тебя научил. Казу хочется ударить его слишком часто - настолько, что это чувство вживается во все его существо, оставаясь под кожей. Волнением, напряжением, головокружением - всем тем, что накрывало Каза от одного звука его имени - всегда, кровавой пеленой ярости перед глазами. Ярости - и теперь чего-то еще. Беспокойными мурашками, разбегающимися от поясницы - до самой груди, жарким, болезненным спазмом. Тем, что заставляет Каза запускать руку в его белье, вжиматься телом - через слои одежды, словно всё равно нуждаясь в близости. Нуждаясь. Нужно быть честным хотя бы с самим собой. Нуждаясь. - Я научился сам. Пекка смотрит сверху вниз - заинтересованно, снисходительно, как если бы Каз всё ещё был мальчишкой. Пытающимся впечатлить его детским трюком - до нелепости очевидным, забавным, смешным. Жалким. Мальчишкой, который умер на барже Жнеца. - Всегда признавал за тобой самые разные таланты, - отвечает мягко Пекка. Позволяя мальчишке гордиться трюком - но убирает его руку от своего белья. Вместо члена он прижимает его ладонь к своей щеке - черная перчатка, рыжая щетина - и смотрит прямо в его лицо. Задумчиво, будто рассматривая - и Каз не хочет помнить рыжие ресницы, зеленые глаза с карими крапинками и морщины в уголках его глаз. Не хочет помнить, не хочет думать - именно за этим он вообще начал всё это, и Каз просто вжимается телом и чувствует его тепло. Может быть, Каз в последний раз делает это с ним. Может быть, Каз в последний раз делает это вообще.  Скорее всего.  Каз ведет рукой по его лицу - разрывая касания ладоней. Очерчивает скулу, край светлой бороды и ушную раковину - всё то, на что ему наплевать, и запускает пальцы в рыжие волосы. Пекка смотрит за ним - отвратительно, терпеливо, прямо, откровенно, мягко, и Казу хочется стереть этот взгляд со своей кожи. Он путает его мысли, и заставляет делать то, чего он не мог представить ни в одном из кошмаров. - Я бы хотел поцеловать тебя, - говорит Каз прежде, чем успевает понять, поймать слова. - Хотел бы, но не могу.  Ему тут же хочется откусить свой язык, он отдергивает руку - словно обжегшись, и пытается отстраниться, пряча взгляд. Невероятно просчитавшийся, опозорившийся, пропустивший удар - но Пекка удерживает его за талию, не давая уйти - и не смеётся. Он гладит его волосы, убирая с лица - зеркаля его собственные движения, и плавно тянет обратно; телом к телу. - Ничего. До этого мы дойдём тоже, - врёт он. - И не только до этого. У меня большие планы на твои губы.  Очередные пошлости, но голос его звучит вкрадчиво, почти нежно, довольно, хищно; и от затянутых в перчатки пальцев, замеревших на крае ушной раковины, становится жарко, волнительно и слабо. От такого простого жеста - как от самой откровенной ласки ниже пояса, и Каз тянется еще ближе и прижимается лбом к плечу - рубашка, тело под кожей, теплое и движущееся от дыхания. Близость мурашками проходится до кончиков пальцев - не только там, между ног, воспоминанием о том, что они могут делать вместе; больше - в груди, болезненным, сладким спазмом, в голове - пьяным, обманчивым чувством спокойствия; как будто рядом с ним теперь всё всегда будет в порядке. Каз знает это чувство - отлично знает, то же чувство, с тем же человеком, с разницей меньше десятка лет. Каз рад, что скоро это закончится. Он снова становится глупым. Мальчишка Ритвельд выплывает из сточных вод Кеттерадама и пытается вдохнуть. Может быть, поэтому Каз позволяет ему гораздо больше, чем собирался - или потому, что всё равно не может отказать. Пекка запускает руку в его волосы и оттягивает, сжимая - заставляя прогнуться, открывая шею. Он тянется ближе, и - страшнее всего - Казу не хочется отстраняться. Колкая борода, влажное, горячее дыхание - которое проходится совсем рядом с кожей, но Каз уже привыкает в этому ощущению. Зря, ненадолго - не стоит к нему привыкать, но он позволяет себе еще немножечко, вздрагивая, когда щетина все же касается шеи. Дразня, царапая, страхом и - предвкушением чего-то большего. Каз прижимается ширинкой к его - с шумным выдохом, и потирается, требуя продолжения. Слишком поздно делать вид, что ему не нравится. Он пришёл именно за этим. Наверное. - Согласись, возбуждает, - шепчет Пекка, проходясь губами совсем рядом с ухом. Одной рукой он сжимает его волосы, а второй - ягодицу, вжимая пахом. Еще ближе, откровеннее - и не Казу жаловаться, он сам начал, в этот раз - сам, и он не должен - но чувствует смущение. Как не должен, но чувствует всё остальное, и Пекка удерживает его, не давая отвести взгляд, как будто услышать - недостаточно, и надо увидеть, почувствовать - больше, чем реакцию тела.  Каз сглатывает и заставляет себя смотреть ему в глаза - даже тогда, когда наслаждение накрывает, явно смывая всё, что должно быть - что он так старательно возводил - в своём взгляде. В конце концов, Роллинс многое делает для него в постели - а Каз умеет платить долги. Он может дать ему эту малость. - Да.  - Позволишь мне кое-что? Только на эту ночь? - спрашивает Пекка, как о какой-то игре, сущей малости. Как о том, чем это и является - затянувшейся глупой игрой, не имеющей значения ни для кого из игроков. Что-то, что они могут легко прекратить. Выйти в любой момент, не пожалев о ставках - ведь ни один из них не ставил ничего ценного. Ни траура. Ни похорон. Ни сердца. Каз мог бы соврать, что совсем не подозревает, что тот может иметь в виду - но не имеет привычки врать себе и никогда не говорит с собой о том, что происходит в спальне Роллинса. Ни разу. Ни слова. Ни мысли. Вычеркивая это из реальности - то, что никогда не должно было; не могло произойти. Они смотрят друг другу в глаза - молча, напряженно, как в поединке, и Роллинс отпускает его - резко, увидев в его глазах что-то, что принял исчерпывающий ответ. Каз пошатывается, потеряв опору. Вынужденно хватается за его плечо, восстанавливая равновесие, и чувствует на себе еще один удовлетворенный взгляд. Еще одной мелочью, которую сегодня Каз может ему подарить. Он фыркает, плавно отстраняется - и идёт к постели. К постели, в которой никогда не собирался оказываться, на ходу снимая жилет. Непривычно плохо слушаются обычно такие послушные пальцы - расстегивая пуговицы, одну за другой, самым опасным в мире делом, от которого нельзя отвлекаться. Каз вешает жилет на спинку стула, скидывает ботинки, и - помедлив с секунду, как перед прыжком - закатывает до локтей рукава рубашки. Оставляя открытой кожу предплечий, запястья, до которых легко дотянуться, снимая перчатки. Зачем он это делает? Даже под пытками Каз не стал бы отвечать. Он ложится в постель - как они уже делали, привыкая к неизбежному. Ровно, так до конца и не отпускающим напряжением, и смотрит, как Роллинс быстро скидывает пиджак и расстегивает рубашку. Почти полностью, открывая грудь - слишком много кожи, но страх замирает на краю сознания - просто еще одной привычной неизбежностью. Пекка опускается сверху, удерживаясь на локтях, и он так быстро, как знакомо оказывается на расстоянии вдоха, что Каз пытается - и не может ощутить тошноту. Слишком многими совместными ночами - он не чувствует отторжения. Лицо его близко, борода то и дело щекочет кожу, и Каз чувствует его дыхание и его взгляд на своём лице. Они могли бы целоваться. Каз вновь корит себя за вырвавшиеся, глупые слова, но - губы зудят, и Пекка, как будто умея читать мысли - ведет пальцами по его губам. Каз не знает, что делать. На этот случай у него нет плана. Он сглатывает, он моргает, он приоткрывает губы и позволяет опустить палец глубже. Кожа перчаток обводит кромку губ, касается языка, надавливая - оставаясь солоноватым привкусом, и Каз помнит его руки у себя во рту. Совсем иначе, давно - как будто тоже в прошлой жизни. Как будто не с ними, и теперь воспоминание меняется, мутируя. После всего, что случилось с тех пор - из ужасающего становясь волнующим. Чем-то, что губы просят повторить. - У тебя отлично получится, - констатирует Пекка. Как будто это была оценка - заведомо отличной инвестиции, но не говорит - что именно получится отлично. Каз не хочет знать. Пекка убирает руку ото рта и ведет по шее - убирая волосы и оставляя влажные полосы, на которых еще сильнее чувствуется его дыхание. Ниже - по груди, по-хозяйски оглаживая тело через ткань рубашки - как если бы это было его, и Каз хочет почувствовать возмущение - но не чувствует ничего, кроме его ладони. Ладонь ложится на сосок - придавливая, и аккуратно, с силой водит по кругу, выбивая тихие, сбивающиеся вдохи. Так, как он уже знает - непременно сработает. Теперь он умеет доводить до них за пару минут, и Казу было бы противно за своё тело - если бы не было так хорошо. Его брюки Пекка расстегивает знакомо и ловко - сейфом, который не так уж и сложно открывался, и Каз непременно испытает отвращение к себе позже. После того, как получит то, за чем пришел. Ладонь Роллинса обхватывает его член, и он выгибается, подаваясь навстречу - находя привычный угол и ритм. Прикрывает глаза, отдаваясь движениям ладони - уверенным, четким, прогоняющим сомнения и все другие желания, кроме желания тела. Дрожь разбегается от паха, наполняя жаром, быстро - даже слишком быстро, но Каз не собирается жаловаться. Пока Пекка внезапно не останавливается - крепче сжимая его, обводя большим пальцем - но не продолжая. Держит - пока Каз возмущенно не подается бедрами, пытаясь сам продолжить прерванные движения. Тогда Пекка отпускает его окончательно и отстраняется - оставляя вместо себя неожиданную пустоту, легкость и холод. Словно именно этого он и добивался - мерилом готовности. Находя тот самый правильный момент, чтобы бросить его, предать - но Каз не успевает развить эту мысль, как Пекка уже возвращается, снова прижимаясь сверху и заглядывая в его лицо. Каз уже знает, что будет дальше. Он сглатывает раньше, чем чувствует - и пальцы скользят между его ягодиц. Всё ещё в коже перчаток, но уже скользкие, разогретые от всего, что они успели. Они плавно проникают внутрь - Каз не может сказать точно, сколько и как, и тянется было - проконтролировать всё, что могут с ним сделать. Пекка не дает ему увидеть. Второй рукой он с силой удерживает за волосы, оттягивая голову, и Казу нужно или ругаться с ним, или оттолкнуть, или смириться. Ему совсем не хочется прекращать то, что происходит, вряд ли хватит дыхания на ругань - и Роллинс легко может это просчитать. - Нет. Сегодня у меня для тебя одно задание, малыш. Не смотри.  Обращение обжигает уши - кипятком. Каз вздрагивает, Каз беспомощно втягивает воздух, Каз часто моргает и на несколько мгновений сердце его пропускает удары. Точным, до отвращения предсказуемым расчетом. Обращение, которое Каз уже слышал от него. В другой, ненастоящей, давно прошедшей жизни. Слово впитывается в его уши - отравой, юрдой-парем, усиливая в сотни раз каждое из чувств. Тело сжимается вокруг пальцев, выгибаясь, и Каз вцепляется в его плечи. С влажным, отчаянным выдохом, и не может ответить ничего, что бы не звучало жалко. Непроизвольно, нуждаясь хоть в какой-то опоре - в слишком многих смыслах, о которых он тоже не может думать. Пальцев становится больше - кажется, больше. Они давят, распирая, двигаются, отзываясь волнами наслаждения - словно он задевает механизмы замка. Непростого - но и не такого уж сложного, и Каз держится за него и ждёт, как ждал бы конца пыток. Пыток, которые всё в нём умоляет продолжать. Пальцы выскальзывают, оставляя нервозное, болезненное возбуждение. Звенит пряжка, его брюки сползают вниз, вместе с бельем, открывая ноги. Бедра, колени, ниже - икры и лодыжки, пока ноги не останутся обнаженными целиком. Каз дергается было, но Пекка удерживает его на месте, накрывая своим телом, оттягивает обратно голову и повторяет: - Не смотри. Ты не можешь бояться того, чего не можешь увидеть - как если бы всё было так просто. Всё непросто. Непросто - никогда не было и не будет, кроме того, что происходит между ними в постели. Каз колеблется - набираясь решимости, и - медленно расслабляется под ним, шире разводя ноги. Стоило ли позволять этому случиться или нет - по крайней мере, он точно узнает ответ. Больше у него не будет такого шанса. Индульгенцией всего, что может произойти. Больше никогда. Пальцы снова заполняют его, но теперь чувствуются иначе. Такие же скользкие, влажные - но теплее, проворнее, и Каз знает, что это может значить. Всё его естество дергается проверить, посмотреть - но Пекка удерживает за волосы его голову, а тело слишком податливо, чтобы бороться как следует. Сердце бешено бьется - в страхе и возбуждении, чуя подвох - подвох, который не может увидеть. Каз пытается подыграть - и закрывает глаза. Концентрируясь на ощущениях тела - якоре посреди бушующего моря страха, и каждая частичка в нём вопит о том, что он тонет. Каждая - чтобы содрогнуться, трепеща, от движений. Словно глоток воздуха на самой глубине - неожиданный и ненужный. Как будто есть что-то желаннее, чем смерть. Горячее дыхание ласкает кромку уха, шею и губы. Едва ощутимо касается щетиной, и дрожь прокатывается вниз по позвоночнику, пояснице, по бедрам - до коленей, заставляя их обхватить тело между ними. Каз чувствует ткань - кажется, рубашки, чувствует тепло, как двигается Пекка от дыхания, двигается на нём - еще плавным ритмом. Притираясь телом к телу - как если бы всего, что есть между ними, могло быть не достаточно. Каз пытается дышать в такт - и безнадежно проигрывает в этом соревновании. Пальцы мешают сосредоточиться, то резкие, то неторопливые, то гладящие изнутри, то растягивающие, и Каз не может угнаться за ними, понять - как если бы Пекка путал его специально, никак не давая привыкнуть. Получить, наконец, только наслаждение, расслабиться - не оставляя ни секунды для мыслей ни о чем другом, кроме следующего движения внутри. Каз хватает его за плечи, спину, вцепляется в волосы, выгибаясь - пытаясь хоть как-то упорядочить ритм; и уже не разбирает, кожа или ткань под его руками, губы или дыхание касаются шеи. Не разбирая ничего - чувствами, сжавшимися до пульсации внутри; жара и резких, пронизывающих спазмов. Роллинс убирает из него пальцы, давая вдохнуть - чтобы тут же заполнить снова. Гораздо больше, глубже, медленнее, и Каз, словно сквозь толщу воды, слышит сорванный вскрик и пытается вобрать воздух. Не пальцы. Совсем не пальцы - всё, как он и говорил, и Каз чувствует ужас - больше по привычке, чем телом. Тело обмануто, предано, сведено с ума - и ему наплевать на всё, что было в прошлом и может быть в будущем. Плевать на всё, кроме того, что происходит прямо сейчас - и оно умрёт, если немедленно не получит то, чего требует. Ему нравится всё, что с ним делают. Ему нравится чувствовать его в себе. Всё оно понимает. Въевшегося глубже, чем в тело - настолько глубоко в нём, что Каз не может вспомнить вечера, в который бы засыпал, о нём не думая. О мести. О его мучительной, медленной смерти. О тепле его камина и уюте его дома. О его крепких руках и лживых глазах. Каз стонет - скулит, как щенок, нелепо, просяще и жалко, срываясь на вдохах. Он знает, что это значит. Он уже знает, что будет совсем скоро - стоит только немного помочь. Больше, чем он может выдержать - и он тянется, пытаясь просунуть руку между их телами. Наконец, прекратить это. Забыть о страшном, сладком, последнем кошмаре - но Пекка перехватывает его руку, останавливая, и шепчет. Слишком близко, оставляя слова вибрацией на коже. - Уверен, ты справишься и без рук. Ты же такой одаренный. Он говорит те же глупые пошлости, но даже голос его звучит иначе. Сипло, еле слышно, зачарованно, без тени насмешки и мысли. Так, как хочется запомнить навсегда. Что-то не так, невыносимо не так в происходящем - кроме того, что оно никогда не должно было произойти. Пекка мог бы сделать это быстро. Мог бы довести их обоих в несколько сильных, резких толчков, но он растягивает происходящее - с каждым движениям делая его всё более невыносимым. Словно ждал этот момент так долго не для того, чтобы так легко отпустить. Может быть, он целует его шею. Может быть, кусает. Может быть, он гладит его руками без перчаток, сжимая бедра. Каз уже не знает, что он делает. Не знает и не хочет знать. Каз закидывает руки, вцепляясь в подушку под головой, и стонет. Он справится. К сожалению, справится - если называть это таким словом, и, неизбежно - он чувствует, как беспомощным трепетом расходится изнутри наслаждение. Всё сильнее, нарастая - гулом в ушах, дрожью в каждой унции тела. Он дышит хриплыми, отчаянными глотками, и никак не может надышаться. Тонет - и никак не может утонуть. Руки его не имеют значения, беспомощные, так же предавшие, и в них нет ничего особенного, кроме того, как они сжимают подушку. Те же закатанные рукава рубашки, открытые предплечья, татуировки. Одна - с вороном и кубком, символом Отбросов, та, что говорит всё о Казе Грязные Руки. Пекка Роллинс смотрит не на неё. Он обводит кончиками пальцев другую. Простую букву "Р", непонятную никому больше. Рудимент его прошлой, невероятно далекой жизни - жизни, в которой он умер. Пекка Роллинс знает, что она значит. Теперь знает. - Малыш Ритвельд, - он говорит. Произнесенное, имя переполняет его - заклинанием, щелчком, открывающим давно проржавевшие замки. Утягивает, накрывая с головой. Больше, чем гниль, язвы, прогорклая вода, отчаянье, вина, больше, чем все страхи мира, больше, чем то, что переполняет его между ног, до боли, до безумного наслаждения, больше, чем сладкий воздух между губ, чем тепло и чем трепет. Переполняет - и он тонет, и больше не может пытаться всплыть. Влага щиплет глаза, Пекка вытирает их, целует лицо, и, кажется, это губы, но Каз больше не может бояться - Каз до краёв переполнен, и ужас вытекает из него, вместе с сипами, со слезами, с памятью, со всем, что должно в нём быть и никак не может уместиться. Сильнее всего, что он только мог представить. *** - Он предал нас. Что и требовалось доказать, - удовлетворенно констатирует Джаспер. Расставленной ловушкой, в которую не мог не попасться обманщик. Конечно же, ни один преступник не удержится, получив в свою руки весь куш разом. Пекки Роллинса нет на пристани. Нет ни в установленное время, ни через полчаса, ни через час - и они, как идиоты, ждут его, то и дело сверяя часы. - Может он просто задержался... - неуверенно повторяет Уайлен. - Ты же знаешь, что нет. Подонок Роллинс сделал именно то, что должен был. Кинул нас. Джаспер расхаживает из стороны в стороны, поглаживает рукояти револьверов и начинает снова - рассекая между бочек и коробов с грузами. Они должны быть незаметны, но никто не останавливает его. Уайлен беспомощно хлопает ресницами, Нина ёжится от ночной прохлады и Маттиас стягивает с себя куртку и накидывает ей на плечи. Инеж молчит. Ей не нужно ничего говорить, чтобы сказать всё. Ей не нужно даже смотреть. Казу нечего им сказать. Всё вышло именно так, как он и планировал, и он смакует удовлетворение и горечь сложившегося плана. Он был прав. Джаспер был прав. Всё было очевидно. Каз молчит, и Джаспер, не выдержав, подходит к нему, вскидывая руки. - Что такого Роллинс делает своим членом, что у тебя начисто отшибло мозги?! В первую секунду Каз уверен, что ослышался. Во вторую - что он убьёт Джаспера прямо сейчас. Не выискивая хитрых планов, просто набросится и задушит, пока его слова не всосутся обратно в его глотку. После жаркой волной накатывает стыд. Каз опускает глаза, судорожно собирая себя обратно, несколько раз быстро моргает - и возвращает непроницаемое выражение лица. Осторожно оглядывает остальных - но ни один из команды не выглядит пораженным. Ни один не возмущается вслед за Джаспером, никто не задает вопросы - но Каз чувствует, как за ним следит слишком много пар внимательных глаз. Лучше бы они тоже кричали. Упрекали его. Обзывали идиотом. Лучше бы они его возненавидели, но они смотрят - и ждут его слов так, словно он может всё исправить. Они послушали его. Они доверились ему. Его решениям, его планам. Его команда. Его вороны. Те, кого он должен был вывезти из Равки невредимыми, с артефактами на десятки миллионов крюге. Возненавидь его, они были бы правы; но он должен был убедиться - в и без того очевидном. - К делу это не имеет отношения, - наконец, отвечает Каз. Выходит не так уж плохо, голос его не срывается, он сдерживает судорогу на лице. Он больше не наивный фермерский мальчишка. Он больше не удивляется предательству. Он его ждал. Последней частью и без того понятной картины - Пекка Роллинс сбежал с усилителями, в очередной раз выставив его идиотом. Разведя простофилю, и Каз сжимает набалдашник трости, перекатывая его между пальцев - и позволяет себе вспомнить, набираясь решимости. Чувство тепла, отравой расползающееся от груди - тепла и спокойствия, и чего-то большего - о чем думать он себе уже не позволяет. Каз уже его чувствовал. Мальчик Ритвельд, пригревшийся у камина. С фальшивой семьей, фальшивой девочкой и фальшивой собакой. "Малыш Ритвельд" - жарко шепчет голос в его голове, совсем не похожий на голос брата. Еще один мертвец, который будет преследовать его по ночам. Еще один человек, от которого сжималось сердце, и которого он больше никогда не увидит. Каз позволяет себе закрыть глаза и сделать долгий, глубокий вдох. Зеленые глаза с россыпью карих крапинок, рыжие волосы с первой сединой, морщины в уголках глаз от вечной насмешки и - то, что не стоило вспоминать. Жар его тела, выдохи, стоны, руки на плечах, на груди, везде на его теле, его мерно вздымающаяся грудь, утренний свет на его коже - всё то, что было - и никогда не могло быть между ними. Каз знал, чем кончается эта история. Он уже её проживал. - Довольно. - решает Каз. - Взрывай. - Ты уверен?... - спрашивает Нина. Глупо, нелепо, жалко - как он не имеет права. Даже очень тихо. Как если бы для неуверенности было место в Кеттердаме, а перед ней был мальчишка, а не Каз Бреккер. Не Каз Грязные Руки, бессердечный ублюдок Бочки. Как если бы ему могло быть не наплевать. Каз смотрит на неё - своим самым убийственным взглядом - и больше никто не пытается спорить. Инеж неслышно исчезает, и через несколько минут слышен взрыв и загорается зарево на горизонте. Уайлен отлично справился с заданием - как и Инеж, как и все в его команде, и Каз заставляет себя не отводить взгляд от света взрыва. Пекка Роллинс может украсть их сокровища, может обдурить Каза Бреккера, может считать себя самым умным на свете - но, по крайней мере, он не сможет с ними уйти. Бомба на его корабле сработала как часы, и команда молчит, вставая ближе друг к другу. По крайней мере, они остались вместе. Они могут попробовать украсть что-нибудь снова. Больше подобной ошибки Каз не допустит никогда. Он ждёт еще, собираясь с силами - как никогда не стоит делать Казу Грязные Руки. Потворствуя слабости - в самый, самый последний раз. Давая утихнуть тому, что он не стал бы называть, в своей груди. Ждёт - и команда терпеливо ждёт с ним, давая ему время. Даже Джаспер. Ждёт - пока глаза не начинает жечь, и приходится зло зажать их ладонью. Ждёт, пока в груди успокоится, пока проясниться в мыслях, пока ему снова станет наплевать и не нужно будет сдерживать влагу из глаз, как рвоту. Ждёт и никак не может дождаться. Ждёт - пока не слышит за спиной знакомый голос. - Ну ничего себе! Вот ты бессердечный ублюдок, Бреккер! Ни слезинки для старины Пекки Роллинса! - Ты! Каз оступается, поняв, что успел сделать несколько шагов к нему на встречу. Как если бы он ждал его. Как если бы ему было не наплевать. Как если бы он надеялся. Как если бы он был полным, последним идиотом. Пекка Роллинс выходит из-за портовых контейнеров, покачивая сумкой, и с усмешкой встает напротив. - Ну а кого ты ждал? Святую Алину? Джаспер тут же кладет руки на револьверы, Маттиас выходит вперед, загораживая Нину - как если бы сердцебитке была нужна защита, и Уайлен беспомощно хлопает глазками. Каз стоит - и не знает, что ему делать. Пекка подходит ближе, разводит руки, приветствуя их - словно только что провернул потрясающе смешной, лёгкий трюк. - Сложно, конечно, было не обдурить вас, малыши, искушение было огромно! Но, глядя на фейерверки, прихожу к выводу, что это было не худшее решение. Никто не отвечает ему - даже Джаспер, ведясь на подначку. Взгляды воронов сверлят их обоих - и Каз мишенями чувствует их на спине. Пекка подходит еще ближе. К нему одному, вставая напротив, и говорит уже без смеха - выискивая его взгляд. Каз очень надеется, что нет ничего, что тот мог бы там разглядеть. - Хотел увидеть цену твоим угрозам. - И как, увидел? - Вполне внушительно. Пекка подает сумку, якобы собираясь отдать, но когда Каз протягивает к ней руку - тут же её отдергивает. Словно играя в дразнилку с ребенком - как делает всегда словами, вот только в Казе больше нет сил ни для этих игр, ни для этих слов. Слишком затянувшаяся игра со слишком высокими ставками, в которой Каз почти с десяток лет назад уже проиграл. Теперь Роллинс в нём - навечно, въевшейся язвой, и он сглатывает и обреченно ждёт продолжения. - При одном условии, - Пекка говорит. Он не называет условия - но ему нет нужды произносить это вслух. Каз знает, о чём он. Знает - даже если никогда не смог бы облечь это в слова. Конечно же, Роллинс хочет, чтобы он сделал это при всех - добавляя еще один штрих к его унижению. Мысль возвращается - та же, что и перед тем, как он отдал приказ о взрыве, та, которую он запретил себе думать. Он мог бы никогда больше его не увидеть. Отвечать ему страшно. Страшнее, чем тронуть его без перчаток, чем дать ему сделать то, что они делают в постели, страшнее, чем войти в огонь, в Хеллгейт, в клуб, полный разъяренных гришей вперемешку с дрюскелями, страшнее, чем поставить на кон миллиард крюге и проиграть, страшнее, чем дать оторвать себе руку, страшнее, чем утонуть. Страшнее всего. Каз ошибается - знает, что ошибается, но он набирает в грудь воздух, раскрывает губы, сжимается изнутри - и ныряет в пропасть. Каз отвечает: - Да.