Сделка

Он приходит за полночь, и в первый миг Каз малодушно думает не открывать дверь. Думает - лучше бы за ним пришли механические гриши-шуханцы вместе с фьерданским войском, а еще думает - каким же глупцом он был, раз за разом сам оказываясь на пороге. Нужно уметь смотреть в лицо своим страхам, Каз никогда не назвал бы себя трусом, но он ждёт - и Роллинс не уходит, всё настойчивее барабаня в дверь. Пока звук не становится режущим по ушам, непристойным, способным перебудить весь этаж небольшой таверны. Тогда Каз подходит к двери, поворачивает защелку - просто чтобы унять его, но не решается потянуть ручку. Пекка сам открывает дверь. Разумом, сочетанием безупречно логичных выводов и знакомого звука шагов - Каз не удивлен увидеть именно его, и, нелепо - в то же время удивлен тоже. Как если бы никак не мог поверить до конца, даже зная, и Роллинс стоит в дверях его номера - лишь чуть более помятый после их неудачной кражи. От него возмутительно пахнет свежим шампунем, сигарами - но не алкоголем, и Каз чувствует себя странно неприкрытым - хотя лежал в кровати полностью одетым, минимальной мерой предосторожности в их непростой ситуации. Пекка проходит в комнату сразу, не спрашивая разрешения и тут же запирает за собой дверь. Каз хочет - должен - возмутиться, удивиться, а еще лучше - прогнать его, но не успевает. Даже перебуди Роллинс весь Белендт - он не должен был ему открывать. - Даже не начинай, - обрывает его Пекка, вскинув руку. - Не до твоих истерик. У меня был поганый. Очень поганый день. Каз использует самый убийственный из своих взглядов. Взгляд, после которого Отбросы вжимаются в стены, Джаспер не разговаривает с ним без крайней нужды неделю, даже Нина перестает спорить, Уайлен заикается, а Маттиас осеняет себя каким-то фьерданским знаком, изгоняющим злых духов - взгляд надежный, проверенный, приберегаемый для самых серьезных случаев и никогда его не подводивший. Роллинсу плевать на его убийственный взгляд. Вместо того, чтобы тут же уйти он идёт прямо к Казу - несмотря на все его усилия даже ни разу не спотыкнувшись по пути. - Выдрать бы тебя как следует, - говорит Пекка, и толкает его к стене. - Чтобы выбить из головы всю дурь. Каз мог бы его остановить. Мог бы подраться с ним - с тростью или без неё, широким арсеналом бесчестных приемов; мог бы вытолкать за дверь силой или словами - он мог бы найти для этого верные слова. Наверное, мог бы - но Каз не делает ничего. Смотрит на него - и не говорит ни одного из всех верных, правильных слов. Пекка наступает, вжимая его в стену, и Каз пятится, спиной чувствуя дерево и грудью - его тепло. Он провёл без него слишком много ночей. Много - и всё ещё недостаточно, чтобы вырвать их из памяти. - Выдрать как следует, - повторяет Пекка, тише и ниже. - Чтобы неделю сесть не мог. Так, словно речь идёт вовсе не о ремне или крепкой ладони, а о чем-то другом. Таком, от чего у Каза мурашки сбегают по позвоночнику. Слишком знакомо, слишком близко, и Пекка вжимается в него телом и тянется ближе - дыханием обдавая скулу. Губами почти задевая кожу - щеку, уголок губ, и Каз отворачивается, избегая касания. - Опять строишь из себя недотрогу? С членом внутри ты гораздо сговорчивее. Слова обжигают уши, схватывают между ног и в груди, и Каз сглатывает и под угрозой смерти не стал бы встречаться с ним взглядом. Пекка не требует его взгляд. Не заставляет повернуть голову, не настаивает на поцелуе; он вжимается сильнее - вдавливая в стену, и выдыхает - в открытую кожу шеи. Всё ещё умея - почти - не касаться; бесполезным с другими навыком их многих ночей. - Раздвинь ноги. Голову кружит - коктейлем выветривающегося алкоголя и удушья. Тело парализует, и Каз жмурится, пытаясь считать вдохи - надеясь, что наваждение схлынет; или - что он хотя бы умрёт. Один, два, десять, пятнадцать, но ничего не меняется, Пекка не пропадает, как должны пропадать чудовища. Он всё там же - невыносимо, плавяще близко, и говорит ниже, резче - меняя просьбу на приказ. - Раздвинь ноги, Ритвельд. Волшебником - знающим истинное имя. Имя, дающее над ним власть. Имя, вновь делающее его растерянным мальчишкой вместо хладнокровного ублюдка Бочки. От которого дрожь бежит вниз по позвоночнику - холодом схватывая внутренности, лишая силы колени. Которое дрожью отзывается в каждой клетке его тела, встревает посреди горла и сжимает сердце сквозь слои кожи, мышц и ребер. Имя, которое навсегда должно было утонуть. Каз сглатывает, каждую мышцы в его теле трясет, и он пытается сопротивляться - как пытался бы перебороть сердцебита. Мальчик Ритвельд слушался этого голоса. Слушая его, мальчик Ритвельд верил, что теперь всё наконец будет хорошо. Сопротивляется - бесполезно, обреченно, и - всё-таки раздвигает ноги. Пускает ближе, и Пекка вжимается между его ног и гладит - по боку, с силой проводя ладонью, обещающе и тепло. Привычно, так и не забыто, и Каз так давно не чувствовал его касаний, что не может даже отозваться. Тело, всегда так готово и так предательски отвечавшее на ласку, замирает, не в силах двинуться. "Выходит, не такая уж хорошая у тебя память" - смеётся Джорджи, переворачивая не свои слова. Смеётся - но Каз помнит. Помнит каждое его слово. "Удача наконец-то нам улыбнулась". У удачи рыжие волосы, блекло-зеленые глаза, вкрадчивый голос, крепкие тёплые руки и жесткий удар - оставляющий тебя умирать в сточной канаве Бочки. "Решил потягаться со мной, щенок?" - повторяет Джорди, и захлебывается смехом. Каз стоит перед ним - парализованный, растерянный, замеревший, и Пекка чувствует его - чувствует слишком хорошо. Гладит - обводя плечи, руки, вопреки непристойным словам - медленно, очень осторожно, и Каз не смотрит на него изо всех сил, что есть в его теле. Больше он не спрашивает, не укоряет, не насмехается, не умиляется не просит так не делать; а просто констатирует факт - очевидный и неисправимый. - Ты боишься меня. Пошлость, напор, агрессия, возмущение, злость, всё то, с чем пришёл он - стекают с него, как фальшивая краска. Как если бы всё его поведение до этого было частью хорохористой бравады - той, что должна открыть запертую дверь; выбить её, если понадобится. Дверь открыта, закрыта снова - и, войдя, прижав его, Пекка медлит. Как если бы он тоже не знал, как быть. - Разве я когда-нибудь обижал тебя в постели? - спрашивает он, куда мягче. Никогда, врать глупо, и Каз отрицательно качает головой и жмурится сильнее, считая вдохи и удары сердца. В постели - никогда, и они оба знают - к сожалению, есть что-то большее, чем постель, между ними. Всегда было. Настойчивость отступает, сменяясь нерешительностью - плохо просчитанным планом с единственным первым пунктом. Планом таким же хреновым, как его собственный - несмотря на все прожитые годы, оставляя его не таким уж отличающимся от мальчишки. Нерешительностью и чем-то, что Каз никогда не смог бы определить - похожим на нежность. - Ну что тебе не так. Чего ты хочешь? - рука касается его волос, легко, совсем невесомо, как перьев пугливой птицы. - Тебе полегчает, если взорвешь еще пару клубов? Могу уступить любые, кроме Дворца. Каз не отдергивается от руки, но и не подыгрывает шутке - конечно, шутке, ни один из них в здравом уме не стал бы жертвовать прибылью ради мимолётных скандалов. Как не стал бы взрывать чей-то клуб из-за домыслов и чувств - всегда ставя деньги на первое место в списке жизненных приоритетов. - Хочешь, теперь только ты будешь засовывать в меня свой член? Почувствуешь власть, будешь у нас самым главным? Так не унизительно? Так я не смогу тебя обидеть, верно? Не смогу подставить, использовать против тебя? Что там еще в твоей голове... Так будет лучше? Голос его становится тише - убаюкивающий, размеренный, с так и не вытравившимся каэльским акцентом, и Пекка гладит его - как голосом - окружая касаниями. Плечи, грудь - не спускаясь ниже, снова по плечам и бокам, притягивая - как если бы был хоть один свободный дюйм между ними. Касается волос - края ушной раковины, задевая теплой сухой кожей, и дрожь рождается - и замирает. Каз невольно тянется - прижимаясь к ладони, и чувствует запах сигар, цветочного мыла и его кожи. - Правда, смазки у меня нет, что-то не прихватил на наше маленькое шуханское дельце. Но, уверен, можно наведаться к твоему приятелю земенцу. Заодно расскажу ему, какой ты потрясающий любовник. В красках расскажу, размер покажу - аж от локтя до запястья. Он ночей спать не будет от зависти, представляя, какой ты. Я бы не спал, - Пекка хмыкает, потираясь носом о щеку, и Каз чувствует колкость его щетины и улыбку - почти на собственной коже. - Но вот какой ты сладкий, рассказывать не буду. Ни к чему ему это знать. Сказал раздвинуть ноги, но пришёл без смазки - дилетантский просчёт, который лучше всего остального выдает отвратность плана - вместе со всем остальным. Если, конечно, он не врёт - не врёт хоть в чем-то, и их планы относительно друг друга, похоже, не могут быть не хреновыми. Пекка ласково ведет ладонью по его плечу - через ткань и мягко толкается носом в щеку. Пытается рассмешить его, расслабить - предсказуемыми фокусами, которые не должны работать, но Каз ловит на губах - чтобы тут же стереть - ответную улыбку. Джаспер бы действительно был возмущен, и Каз представляет его, меряющего длинными ногами комнату и причитающего краснеющему Уайлену. Теплая ладонь вкрадчиво обводит ворот рубашки, совсем рядом с кожей - подбираясь к гораздо большему, чем к его брюкам. Хуже даже, чем песком в глазах, спазмами в груди и перехватывающим в приступах дыханием. Он очень. Очень давно не смеялся. - Хочешь - попробуем так? Это может быть очень приятно. Тебе ли не знать. Слова Роллинса работают - или его вкрадчивый тон, или еле ощутимые касания, или - хуже всего - его близость, по которой он так истосковался. Каз невольно представляет их в постели - иначе, как он двигается на нём - пытаясь повторить то, от чего у него перехватывает дыхание. Пытаясь понять, что чувствует от этой мысли. Может ли он доставить ему удовольствие? Сравнимое с тем, что получает сам?  Может ли заставить его стонать, задыхаться, терять разум от наслаждения? Чтобы он никогда не смог его больше оставить? Чтобы ему тоже было, что терять.  Нет. Не может быть. Каз всё-таки поднимает взгляд и всматривается в его лицо, силясь понять - хоть что-нибудь; и видит совсем блёклые тени веснушек и - всё-таки - синяков, залегших под глазами. Короткую бороду с первой проседью, губы, к которым хочется прижаться - лицом, губами, всем телом, без ткани и страха; ощутить его тепло, его запах, близость. Прижаться и остаться так навсегда.  - Ну, что думаешь? Не уверен? Не сейчас, верно? Может быть, как-нибудь потом. Каз тянется, и - дурея от собственной смелости - кусает его за губу. Осторожно, голодно, сладко. Прерывая поток пошлостей, фокусов-шуток и искушающих обещаний. Замирает - выдыхая, пытаясь унять ужас и дрожь, и Пекка гладит его - но почему-то не отвечает губами. Наоборот - придерживает, не давая сделать большее, и в его голосе, в его взгляде вдруг совсем нет ни насмешки, ни злости, ни даже похоти. - Хочешь - я уйду? - Нет, - говорит Каз прежде, чем успевает себя остановить. Когда-то он мечтал его уничтожить - и эта мечта была единственным, что не дало ему утонуть в нечистотах сточных канав. Когда-то он не хотел видеть во время секса его лицо. Когда-то он скорее бы откусил себе язык и умер, захлебнувшись кровью, чем взял в рот его член. Когда-то он засыпал у его камина, прижавшись к собачьему боку, и мистер Герцун казался ему одним из святых, наконец вспомнившим о мальчиках Ритвельд. Не так уж давно. Пекка смотрит на него - и морщины собираются в уголках его глаз, выдавая улыбку. - Боишься меня. Боишься без меня. Какое же ты недоразумение. Каз вновь опускает взгляд, и губы горят, заставляя быстрее биться сердце. Стирая неуверенность, страх, память - в близости с ним не оставляя ничего, кроме этого жара. Временным помутнением разума - знакомо, ярко пылающим камином - за которым обязательно следует холод. Пустой дом, монетка, пропадающая между пальцев, и Пекка отстраняется от него - не выпуская полностью, но давая пространство. Вдохнуть, остыть, подумать, ответить - не только изголодавшимися губами. - Хочешь - я останусь? Каз не может ему ответить. Не может - физически, застрявшим в горле комом, параличом, захватившим губы. Не может произнести "да", как не может дышать под водой или взлететь. Роллинс не заставляет его отвечать. Не заставляет произносить это вслух, сдирая с губ слово - сходящее кровавыми струпьями. Он остается в его постели без ответа. Они ложатся поверх одеял, не снимая одежды, и Роллинс перекидывает руку через его талию, притягивая. Невыносимо близко, окружая своим запахом, теплом и телом, слишком близкой - уже не-чужой кожей, и тело не чувствует ужаса. Не чувствует ничего, кроме узнавания. Узнавания и тоски. Каз лежит, до утра пытаясь договориться с собой и успокоить встревоженное сердце. Когда дыхание Пекки становится размеренным и ровным, а рука на талии - тяжелой и расслабленной, Каз тихо выбирается из постели и выскальзывает из номера. Неслышно выпутываясь из объятий и обманчивой дремоты, оставляя вместо себя подушку - как заменяет на репы часы простофиль. Крадёт себя - у него, у себя же - он выходит и запрещает себе даже на миг оглянуться. Поднимает команду - и, не прощаясь, они покидают гостиницу до рассвета. *** Каз стоит на пирсе, всматриваясь вдаль, и впитывает гнилой, холодный воздух Кеттердама. Складской район, серый город, серая вода, его черная фигура, строгие линии пальто - и волны, бьющиеся о балки пирса. Конечно, он слышит шаги. Слышит и узнает - больше, чем вычислениями разума, как узнал бы его в темноте, в тишине, в лабиринте. Слышит - и не двигается, не убирает с трости рук, не отрывает взгляда от горизонта. В конце концов, что еще он может сделать. - Контракт, который мы пытались выкрасть в Белендте. Я знаю, что он у тебя, - говорит Пекка, вставая рядом; не упреком, скорее похвалой. - Ты хорош, малыш. Пытается расположить его дешёвой лестью, и это могло бы приятно погреть самолюбие - в какой-нибудь другой день. В этот Каз морщится, как от головной боли, и нервно дергает уголком губ - пытаясь звучать хоть как-то, кроме как устало. - Зачем ты пришёл? - За тобой. Волны бьются об основание пирса под его ногами, ветер забирается под полы пальто, и мурашки ползут под тканью рубашки. Правильно. Хорошо. Одиноко. Так - как и должно, в чём ни в коем случае нельзя сомневаться. Не бывает тепло в Кеттердаме. - Я не изменюсь, - отвечает Каз, не поворачивая головы; и добавляет - тем, что конечно же не может быть извинением. - Я не могу измениться. - Давай начнём с того, что ты перестанешь уничтожать мой бизнес. До этого мы можем договориться? Ну, по крайней мере, без очень веских причин. В его предложении наверняка есть ловушка - она есть всегда, из-за одного факта его существования, но в этот день Казу не до его уловок и игр. Он просто пожимает плечами и кивает - принимая пакт о перемирии. - Да. До этого можем. Ничем не примечательный маленький пирс на задворках складского района - один из сотен таких же в городе. Каз знает это место лучше, чем собственную постель - занозами въевшееся в его распухшие пальцы. Место, где он впервые увидел Кеттердам по-настоящему. У Джорди нет могилы, слишком дорогой землей города - даже после смерти не пригодной для бедняков. Больше нет его тела, его смеха, их фермы, их глупых маленьких мечт, нет тех мальчишек - нет ничего. Нет ничего. Есть только память. Память - незаживающей нарывающей раной, и Каз и сам не знает, зачем говорит ему. - Я прихожу сюда каждый день рождения. Роллинс кивает, ничуть не удивленный, и без его слов мог бы сложить два и два. Он знает, что - неразличимое с берега - есть на том горизонте. Дым появится ночью - чтобы не докучать зажиточным жителям Кеттердама, превращая таких же потерянных мальчиков в пепел и прах. - Баржа Жнеца. Тот, кто виновен - виновен, во всём, но вина стекает с него, оставляя нетронутым дорогое пальто и золотые запонки на манжетах. Он не спрашивает о Джорджи. Хуже, чем безразличием - он не спрашивает, потому что знает. Вместо этого он спрашивает другое - как если бы один из братьев Ритвальд был всё-таки жив.  - И сколько же тебе исполняется? Казу никогда не было неловко за свой возраст - скорее наоборот. Поводом для гордости - он обошёл боссов Бочки раньше, чем большинство научилось как следует взламывать замки. Игрой умов, коварства, жестокости, алчности - совсем иной игрой, чем той, о которой он никогда не задумывался раньше - где они вместе оказываются в постели. С Роллинсом он делал слишком много вещей которые - возможно, скорее всего, совершенно точно - не стоило делать. Ни до, ни после этого дня. - Восемнадцать. - Восемнадцать, - повторяет Пекка и смотрит на него со странным выражением на лице. Если бы Каз знал его хуже, он бы решил, что тот смущен - чего, конечно же, не может быть на самом деле. Нужно что-то гораздо большее, чтобы смутить короля Бочки, чем один потерянный мальчик. Каз знает его безжалостным, жадным и сильным - каким должен быть глава банды. Знает, как тот бьёт - без сомнений и наверняка, выбивая дух, знает, как стреляет без промедлений, и умеет делать деньги из всего, что оказывается в поле его зрения. Знает его домашним, расставляющим шахматы в свете камина, и готовящим перед сном какао - каким должен быть отец. Знает нежным в постели и знает разъяренным до взбухших вен. Он не знает его совсем. Каз вздыхает, ёжится от пробирающего ветра, и позволяет себе - очень осторожно, из-под полы шляпы - посмотреть на него пристальнее. Пекка смотрит в ответ - но ничего не говорит о возрасте, оставляя его еще одной из многих неловких недосказанностей между ними. - Ты когда-нибудь бывал в парке развлечений? Не тех развлечений, которые мы продаем в Бочке, а в настоящем - том, что в Зельвере? Цирк, аттракционы, нарядные пони. Он говорит с Казом как с ребенком, одной из своих бесконечных издевок, вот только речь непривычно больше не идёт о том, сколько клиентов украл у него этот мелкий поганец Хаскеля. Всё гораздо сложнее, и Каз, конечно же, должен отказаться, но от реки тянет влагой и холодом, а от Роллинса - теплом и обещанием дома. Всё ещё, раз за разом - уроком, который никак не может усвоить его глупое сердце - делающим из него простофилю. - Пойдём, угощу тебя ватой.