Красное затмение

Любопытство опаляет кончики пальцев холодным прикосновением, и уверенная ладонь надавливает на дверную ручку. Открывшаяся дверь поднимает с пола пыльную пелену, заставляя Фон Рейна прокашляться. Длинные ресницы захлопали и Лорен интуитивно шагнул внутрь. Затхлый сырой воздух наполнил лёгкие приторной горечью, но, честно говоря, после работы с летучими мышами Лорена мало что могло оттолкнуть. Серая поблекшая мебель, глядя на которую становилось ясно, что проживало в ней уже далеко не одно поколение клопов. Расстояния между деревянными досками под ногами были достаточно большими, так что через образовавшиеся отверстия без проблем могли заползти ползучие гады и пострашнее. Паутина в углах и на потолке уже не кажется проблемой. Рваные куски обоев, свисающие со стен, под которыми уже зародилась новая цивилизация в виде плесени. Путём нехитрых размышлений Фон Рейн сделал вывод, что в комнате этой уже давно никто не жил. Скорее всего, она использовалась как склад старого барахла, которое по какой-то причине не хотелось выбрасывать. Старые расписные тарелки, сломанные детские игрушки и кипы потрёпанных журналов — всё, что не имело особенной ценности, лишь воспоминания о минувших днях, растворяющиеся так скоро. Скрип прогнивших половиц предательски выдавал каждое движение Фон Рейна, ему лишь оставалось надеяться, что хозяин особняка не появится на пороге в самый неподходящий момент. Не нужно обладать идеальным зрением, чтобы заметить старенькое пианино в центре комнаты. Лорен подошёл поближе к инструменту и провёл рукой вдоль панели из красного дерева, собирая толстый слой пыли. Фон Рейн опустил взгляд на клавиши, и внутри него словно вновь пробудилось детское озорство с желанием всюду понажимать. Он надавил на первые попавшиеся клавиши, но никакого звука не последовало. Видимо, из-за загрязнения механики молоточки перестали работать и клавиши запали. Тогда Лорен передвинул руку правее. Он надавил на ту же ноту, только на октаву выше. И в тот же миг комнату заполнил короткий и мягкий звук, напоминающий отдалённо перезвон дождевых капель. Сердце Фон Рейна пропустило удар, и он распахнул ресницы. Совершенно очарованный Лорен тотчас отдернул руку, словно старое пианино оставило на ней ожог. Отойдя от странной вспышки перед глазами, он придвинул к инструменту маленькую неустойчивую банкетку и присел на край. Лорен затаил дыхание, и из-под дрожащих пальцев переливались высокие нотки. Звук, издаваемый молоточками инструмента, становился всё более дребезжащим и будто бы двоящимся. «Нельзя играть на расстроенном пианино! Это будет мешать твоему внутреннему интонированию, без которого осознанного исполнения достичь невозможно». Фон Рейн не помнил, кому принадлежали эти слова, как и не помнил, кто его научил самой игре. Он не притрагивался к пианино, во всяком случае, последние лет десять точно. И от осознания, насколько точной и уверенной была его игра, становилось не по себе. Казалось, будто неведомая рука выжгла на его подкорке моменты неизвестной ему жизни, ибо всякий раз, пытаясь углубиться в чертоги своего разума и достать хоть что-то из остатков памяти, Лорен чувствовал, как сильно начинала болеть его голова. Словно всё это было в далёком сне, очертания которого всплывали лишь спустя десятилетия. Ми, фа, ре. Ми, ля, фа. Откуда эта мелодия? Такая знакомая и печальная. Как жаль, что он не помнил её названия. Может, это что-то из старого драфийского фольклора? Наверняка отец или мать играли её когда-то давно. Присоединяется вторая рука. Лорен не помнил, чтобы ему когда-то удавалось играть сразу в две руки. На мгновение его охмелила суетливая мгла, а уши наполнились шумом. Пыль в сырости умирала, плавно истлевала паутина. Глаза Лорена были закрыты, но он видел сквозь веки, как комната заметно преображалась, возвращаясь к своему исходному состоянию. Бывал ли он здесь ранее? Это невозможно. Во всяком случае, не в этой жизни. Фон Рейн по прежнему не соглашался с размышлениями графа, было бы слишком наивно полагаться на них. И всё же отчасти в них можно попытаться обнаружить некую закономерность. Душа произрастает из частички наивысшей сущности вне времени и пространства, созданной для личного существования. А наивысшая сущность и есть причина самого бытия. Если оно вмещает в себя постоянное изменение мира, рождения и смерти, то может ли оно вместить и перерождение одного и того же элемента? Туманное воспоминание преследующего лика из прошлого — это правда или всего лишь сон? Ми, фа, ре, до. На последней ноте клавиши внезапно обожгли кончики пальцев Фон Рейна. Он дошёл до крайней точки, доведя себя до самого обрыва. Жгучая режущая боль в висках. Лорен и не заметил, как свалился на пол. В глазах потемнело. Фон Рейн упирается ладонями в пол и подобно слепой мыши уползает прочь от инструмента. Он вплотную прижался к стене и глубоко задышал. Комната вновь приобрела свои привычные очертания, завуалированное благородство лжи рассыпалось. Толстый слой пыли, сырость и паутина. В коридоре раздались приближающиеся шаги, и Фон Рейн быстро вскочил с места. Обернувшись, он заметил, как из-под порвавшегося участка обоев виднелось небольшое углубление с маленькой деревянной коробочкой. *** — Леди Корделия, вы уверены? Всё-таки не женское это занятие, даже не знаю... может, я лучше найду для вас что-то более подходящее? — Близится зима, а это лучшее время года для наблюдения за звёздами. Мадлен, я не понимаю, честное слово, что такого ужасного в покупке телескопа? — Но вы слышали, что о вас говорят? Вы знаете, какие слухи ходят вокруг вашей семьи из-за вас? — Мне всё равно. Злые языки всегда найдутся, так значит, мне теперь не жить вовсе? Пускай говорят, что хотят. — Быть может, вам и безразлично общественное мнение, но я не хочу, чтобы какие-то слухи разрушили репутацию вашей семьи. Особенно из-за вашего эгоизма. Корделия фыркнула и отмахнулась от Мадлен. Она хотела многое сказать ей прямо в лицо, но в глубине души понимала, что всё это абсолютно бессмысленно. Они были знакомы давно, наверное, даже слишком давно, чтобы сейчас начинать ссоры из-за такого пустяка. На самом деле Мадлен всего-навсего была напугана, чтобы идти наперекор привычным правилам дома. И всякий раз Корделии в конце концов удавалось её переубедить. Пусть и спустя какое-то время, но всё же эта маленькая победа того стоила. — Леди Корделия, я не хотела показаться грубой. Просто в последнее время настроения всё беспокойнее и беспокойнее. Не хотелось создавать ещё больше тревог вокруг. — Да, я всё понимаю. Все мы сходим с ума по-своему. Я не держу на тебя обиды. — Корделия приподняла уголки рта и ободряюще взяла подругу за руки. — Мне кажется, тебе тоже будет очень интересно понаблюдать за небом. Мадлен ничего не ответила на это и лишь молча кивнула. Она с жалостью разглядывала свежие ожоги на тыльной стороне ладони девушки. Конечно, хоть она и никогда не смогла бы понять, каково это, Мадлен знала, что самым главным наказанием Корделии была её тоска. Невозможность спокойно выйти из дома нередко провоцировала такие странные и необычные интересы. Корделия зашагала в сторону библиотечной двери и остановилась, заметив, как у порога разливался яркий тёплый свет. Глубоко вздохнув, она собралась с силами и вошла внутрь. Как и ожидалось, внутри сидел Эбсент в окружении кучи книг. Он как обычно что-то выписывал и сверял между собой. Честно говоря, никто и предположить толком не мог, что именно он изучал. Кафедра демонологии была уверена, что занимается он благим делом. Остальным же он говорил, что давно во всём разочаровался и видит будущее лишь в медицине. Однако ничто из этого нельзя было назвать истиной. Корделия подошла поближе и из-за спины супруга принялась заинтересованно разглядывать названия книг. — «След красного затмения» за авторством Адриана Фон Рейна. А я и не знала, что ты продолжаешь интересоваться демонологией. — Это другое, — Эбсент нахмурился и тотчас захлопнул книгу. — Хороший сборник сказок, признаю, у автора отличная фантазия. Меня интересует несколько иная история. — В любой сказке есть доля правды, я полагаю? — Да, всё так. Эбсент напряжённо вглядывался в холодный взгляд Корделии, словно пытаясь в нём что-то прочитать. Корделия, когда долго смотрела кому-то в глаза, имела странную привычку улыбаться, особенно если в воздухе висела чересчур серьезная атмосфера. Она быстро отвела взгляд в сторону и спрятала руки в передний карман платья. — Ты снова забыла про мазь? — Ничего я не забывала. Должно быть, она попросту стёрлась. — Хорошо. — По взгляду Эбсента стало ясно, что на деле ничего хорошего ждать не следовало. Он устало стянул с носа пока ещё лёгкие стёкла и положил их на стол. Встав с места, он принялся ходить кругами меж шкафов, убирая за собой книги. — Могу ли я узнать, куда ты ходила сегодня? — Туда же, куда и обычно. К Фон Рейнам. Нора пригласила меня к себе в гости, и мы мило побеседовали. — А, опять эта семейка. — Эбсент, не скрывая своего недовольства, язвительно повёл плечом. — Я рад, что ты отлично провела время. — Что-то не так? — Я не говорил, что что-то не так. С чего ты это взяла? — Я же тебя знаю, — наигранно улыбнулась Корделия, — Ты всегда дёргаешь плечом, когда злишься. — Это не злость. Я просто... беспокоюсь за тебя. — Эбсент тяжело вздохнул и поднял глаза на томик учебника, что он совсем недавно держал в руках. — Знаешь, Корделия, некоторые наши знакомства не отпускают мою душу. Мне было бы намного спокойнее, зная, что ты не водишься с этими людьми. — Но почему? Ты же давно знаешь Лорена и остальных, в чём дело? — В этом и проблема. Я боюсь, что может случится нечто страшное. С ними вечно такое происходит.