Красное затмение

Письмо Эбсента Грейва профессору демонологии Мортису Лавлетту. «11 ОКТЯБРЯ 1898. Хотелось бы начать свой рассказ с чего-то хорошего и светлого, да вот только в здешних краях приличных слов уже не найдётся. Я считаю дни до мгновения , когда мне больше не придётся торчать в этом богом забытом месте. Горный пейзаж радует глаз, и с этим никто не спорит. Меня куда сильнее беспокоит безопасность города. Поблизости больше нет каких-либо поселений, лес покрывает десятки миль, а дальше — уже граница Изерсфорда. О том, что творится там, остаётся только догадываться. У нас и своих проблем хватает. Река фактически отравлена, и сходить искупаться всё равно, что совершить самоубийство. Доктор Абигейл утверждает, что почти закончила свою работу, но чувствую я, что придётся нам здесь задержаться. Всё дело в том, что Фон Рейн совершенно не хочет возвращаться обратно. Удивительно! Он целыми днями работает над вакциной, так что я стараюсь лишний раз его не беспокоить. С недавних пор Лорен переселился в особняк семьи Донован, так что теперь я вижусь с ним гораздо реже. Хвала создателю, что избавил меня от участи находится рядом с таким, прошу простить, умалишённым человеком. Я до сих пор помню, как пару лет тому назад он попытался бросить в меня склянкой с раствором, после того, как я подметил, что он допустил ошибку в одном из уравнений. При всём моём уважении к острому уму мистера Фон Рейна, я бы хотел предупредить, что работать с таким неуравновешенным человеком я сильного желания не имею. Предпочитаю наблюдать за его работой издалека. В Алом Подножье, как я говорил ранее, мало что изменилось, однако некоторые моменты здесь смогли меня удивить. Так, мне совершенно случайно попал в руки сборник научных трудов самого Адриана Фон Рейна — «След красного затмения». Я слышал об этой книге лишь самую малость. Слышал, что её запретили к публикации по причине прогрессирующей болезни Адриана. Его стойкое, так скажем, помрачение сознания сильно повлияло на дальнейшую работу с текстом, что весьма заметно при прочтении. Но некоторые экземпляры всё же были допущены к печати! Я понятия не имею, как она оказалась на прилавке нашего книжного магазина. Конечно же, я купил её в тот день. Честно говоря, впечатления от неё крайне необычные. Это странные и весьма сомнительные научные методы, а многие тезисы противоречат сами себе, так что логику искать здесь бессмысленно. Но отчего-то я всё равно не могу остановиться. Мне кажется, что человек, написавший эту бредятину, пережил очень и очень многое. Это у семьи Фон Рейн, наверное, наследственное, каждый сходит с ума по-своему. И всё же меня не отпускает ещё одна мысль. Я, должно быть, уже рассказывал вам о Самаэле? Какая же глупая и ужасная смерть, но я ума не приложу, как так просто можно утонуть в Красной Реке? Это же практически невозможно. В местной воде слишком много минералов, из-за высокой плотности его бы попросту вытолкнуло на поверхность. Если только что-то не потянуло вниз против его воли. Очень странно, не правда ли? Раньше я не задумывался об этом. Люди имеют одну не очень хорошую привычку — они все рано или поздно умирают, как бы нам этого не хотелось. Однако в ходе последних разговоров с Абигейл я узнал о такой интересной особенности в наших краях. В голову как всегда лезут подозрительные мысли, а за ними тянется красной нитью путь к настоящей тревоге. Быть может (а я уверен, что это так), я уже успел всем надоесть со своими расспросами, но вы подумайте сами. Зачем кому-то лишать жизни невинного ребёнка? Это лишь мои догадки, возможно, я медленно схожу с ума и становлюсь всё более похожим на Лорена, но я не могу сосредоточиться ни на чём ином. Я не хочу, чтобы моя семья оставалась здесь, это слишком опасно. Я бы мог подыскать приличное жильё в Сенкт-Лазарине, такое, в котором нам всем было бы спокойно. Но родители Корделии категорически против переезда, их усадьба была построена ещё при её прапрадедушке, и просто так бросать дом никто не собирается. По приезде в Алое Подножье я заметил, что у меня начались проблемы со сном. В моей комнате душно и холодно одновременно, у меня попросту не получается толком заснуть. Так что мне ничего не остаётся, кроме как коротать часы за книгами. На столе у меня лежит «След красного затмения». Сегодня меня хватило только на первые три главы, они относительно маленькие, так что советую к чтению, профессор. Я готов жаловаться вам бесконечно, но вижу, что запасы моих чернил почти иссякли, а значит завтра снова придётся посетить лавку. Хочется закончить это письмо как-то необычно, с интригой, чтобы ждали следующего. Мои глаза приметили в книжице этой необычную строчку, о которой я долго думаю. Так подумайте тогда и вы. «Смерть», «попытка сохранить жизнь», «человеческие движения» — не более чем манипуляция и подмена понятий. Не может умереть тот, кто никогда не жил.» К чему это всё? Чёрт бы его знал. Вот так выглядит наша с вами наука. Искренне ваш, Эбсент Грейв» Написав последние слова, Эбсент небрежно бросил перо на стол и устало откинулся назад. В голове уже рождались планы на грядущий день, и от одного лишь представления, сколько мест нужно будет посетить, Эбсента уже накрывала усталость, так что от бессонницы не осталось и следа. Он с громким вздохом встал из-за стола и направился в сторону постели, как из-за окна раздался лёгкий стук. Будто что-то ударило о стекло. «Опять птицы?» — устало пронеслось в голове у Эбсента. Он приоткрыл стеклянную дверцу и вышел на балкон. Морозный ночной воздух непривычно защипал в носу. Чистое ночное небо озарялось россыпью звёзд, что своей яркостью напоминали драгоценные камни. Над заснеженными холмами образовалась туманная дымка, скрывающая вершины гор. В Алом Подножье, может, имелось немало недостатков, но все знали одно: таких завораживающих пейзажей больше нет нигде. Эбсент ещё некоторое время продолжал наблюдать с балкона. Город спал, значит, и ему пора. Однако его взгляд приметил у дверцы маленький предмет круглой формы. Подойдя поближе, Эбсент протянул руку, и колючки беспокойно защекотали подушечки его пальцев. Это был плод каштана, сорванный из рощи Грейв. Эбсент оглянулся, чтобы посмотреть, откуда он мог упасть, но рядом с балконом не было каких-либо деревьев, да ещё и таких высоких. Каштан не мог просто так откуда-то упасть. Ветер занёс? Глупости какие, сегодня ветра нет! Быть может, соседские дети опять играются? Но что за ребёнок будет слоняться по улицам в первом часу ночи? А может, ему вообще послышалось? Может, этот каштан тут давно лежит, а упало что-то в другом месте. Многое причудиться такой поздней ночью. Эбсент закрыл за собой дверь балкона, а чтобы уж точно никто не потревожил его сон, он перекрутил пару ремней вокруг дверных ручек, так что открыть её можно было лишь изнутри. И после таких действий кровать ему показалась такой мягкой и тёплой, словно воздушное облачко. Эбсент укрылся с головой и мирно уснул, словно ничего не было. Спокойствию Эбсента хотелось завидовать. Возможно, дело было в его холодном изерсфордском темпераменте. Или в револьвере, спрятанном в прикроватной тумбе.

***

— Поглядите-ка, эта стая птиц снова возвращается! — Они не возвращаются. Они просто не знают, куда лететь. Под пасмурным тяжёлым небом из стороны в сторону бросалась стая скворцов, сбиваясь в огромные динамичные фигуры. Взмахи крыльев рассекали воздух так громко, что Корделия всякий раз закрывала уши ладонями. Но она не боялась, напротив, весело хохотала и подпрыгивала, тряся Фон Рейна за плечо. — Вот-вот! — Звонкий голос Корделии у самого уха оглушал куда сильнее птичьей паники. — Они все следуют за первым в клину. Разве они могли так просто потеряться? — Ещё как могли. Они чувствуют, что сейчас начнётся гроза, вот и не могут понять, куда от неё спастись. Может, и нам стоит зайти домой? — Давайте подождём ещё немного. Я люблю такую погоду. Фон Рейн по-доброму усмехнулся и подправил воротник своего пальто, который Корделия успела смять за время их прогулки, всякий раз дёргая по малейшему поводу. Она выходила из дома после заката. Он же попросту спал до обеда. Ей нравилось читать страшные истории и верить в приведения, а ему — приходилось с этими историями жить. За время работы здесь Фон Рейн успел познакомиться со многими чудаками этого города. И если в компании высокого общества Лорен чувствовал себя полным идиотом, того же нельзя было сказать про Корделию или Сола. Конечно, ещё слишком рано говорить о дружбе, прошло всего пару дней. Но Лорен знал, что эти люди кажутся ему совершенно иными, почти волшебными. Сол многого о себе не рассказывал, он излучал печальное спокойствие, и даже в спокойствие этом Лорен видел доброе сердце графа. Иногда тот погружался в думы и становился немногословным. А иногда — становился необычайно весел и закатывал очередной ужин. Заканчивались все они по-разному, но Лорен видел, как Сол искренне радовался присутствию людей у себя дома. Он слишком долго был одинок. И почти на каждый такой вечер приходила Корделия. Лорен продолжал идти вперёд до тех пор, пока не заметил, что Корделия заинтересованно разглядывает его цепочку. — Спасибо, что нашли в тот раз, — произнёс он, подправляя крест, — Я уже подумал, что и не найду его. — Красивая вещь. Это чей-то подарок? — Если так можно сказать. Мой отец отдал его, когда я приехал. Знаю, в тот раз я наговорил вам много глупостей про всяких вампиров и прочую ересь, но вы не подумайте! Я не такой! Я ценю это украшение по другой причине. — Лорен, мы обсудили это ещё в прошлый раз. — Корделия дружелюбно похлопала его по плечу, отчего Фон Рейн смущённо скрестил руки. — Вам не нужно оправдываться передо мной за такие пустяки. Лорен пожал плечами и спрятал цепочку под рыжий вязаный шарф. Стаи птиц больше не слышно. Улетели наконец, а может, это они вдвоём ушли слишком далеко. За густыми кронами деревьев почти не видно рыжих магазинных крыш. Не видно было и неба. Хруст сухих ветвей сбивал с мыслей, а торчащие корни иной раз будто назло подставлялись под ноги. Фон Рейну даже пришлось подать руку Корделии, помогая перешагнуть. — Раньше он принадлежал моей матери, — продолжил Лорен, — а теперь это единственное, что от неё осталось. Я совсем ничего не помню. Я смотрю на фотографии и вижу незнакомого мне человека. — Это действительно ужасно... Я не знала, что вы потеряли её в столь раннем возрасте. — Ох, пожалуй, нет. Это случилось не так давно, как вы подумали. Я уже был ребёнком в сознательном возрасте на тот момент и, мне кажется, я не знаю, какой была моя жизнь до этого. Моё первое воспоминание — это пожар. Корделия кивнула с искренним сочувствием. Она многого не знала о Лорене. Как и он о ней. Впрочем, незнание никогда не мешало человеческому сочувствию. Она замолкла и ещё долгое время думала о пожаре. О том самом проклятом дне, она думала о Красной Реке и пролитых слезах, что наполнили её в ту ночь. Она думала о Самаэле. До тех самых пор, пока её нога шагнула в пустоту. — Стойте! Фон Рейн схватился за край накидки и в последний момент успел притянуть Корделию. Тропа обрывалась, под ногами осыпался край земли, а ниже — глубокий овраг, чьё дно не было видно. — Что это ещё такое? — Корделия попятились назад и вжалась в рядом стоящее дерево. — Ещё бы чуть-чуть, и... — И падать было бы далеко. — Лорен поднял взгляд на Корделию и тотчас выпустил её руку. — Наверное, это те самые «подземные дворцы», о которых рассказывал граф Донован. Пещеры. — Я уже много лет живу в этом городе, но впервые вижу пещеру так близко с моим домом. Раньше её здесь не было! — Верно, потому что раньше на этом месте было болото. Со временем оно высохло. — Вот как... — Корделия нахмурилась и сделала ещё несколько шагов назад. — И оно неопасно? — Ну, как сказать. Сами по себе пещеры неопасны. Куда страшнее то, что в них может обитать. — Но вы же не думаете, что конкретно в этой пещере может кто-то жить? — Разве что летучие мыши, — улыбнулся Фон Рейн, — но вы не переживайте на этот счёт, они не причинят вам вреда! Такие ночные создания, как правило, боятся людей.