Красное затмение

Входная дверь дома Грейв тяжело распахнулась, впуская внутрь взвинченную Корделию. И без того белые волосы девушки были усыпаны хлопьями первого снега, а руки с покрасневшими костяшками пальцев всё сильнее стягивали на плечах меховую накидку. Стоило Корделии заговорить, как из её рта появлялись маленькие облачка пара: — Мадлен! — Она вытянула шею, продолжая натирать замёрзшие ладони. — Будь добра, поставь чаю. О боги, как же холодно! — Это верно, зима решила заглянуть в наши края раньше обычного. — Мадлен помогла Корделии снять накидку, после чего заботливо укрыла леди Грейв утеплённым халатом. — К сожалению, я ещё не успела зайти в лавку, поэтому к чаю могу предложить лишь те старые сухари. — С изюмом? — С изюмом. Корделия с неприязнью нахмурила нос, представив, как ей снова придётся доставать пальцами эти недоягоды, после чего она уселась в старое кресло-качалку у камина. Ещё со времён её детства Корделия любила залезать в него и тихо задремывать, представляя в язычках пламени всевозможные фигуры. Она видела диких животных, что куда-то беспокойно бежали. Крохотных птиц, чьи крылья обречённо сгорали в углях, так и не давая себя разглядеть. Племя охотников, что гнались следом за всеми остальными. Снежинки со светлых ресниц таяли, отчего веки сами собой закатывались. Дремота подступила незаметно. И как нередко с дремотой бывает, Корделия с закрытыми глазами почувствовала, словно на неё кто-то смотрит. Пробудившееся сознание мигом вытащило её изо сна. От ужаса её глаза стали почти прозрачными. Ногти вцепились в деревянные ручки кресла, готовясь вот-вот его разорвать. Корделия учащённо задышала, не в силах произнести ни слова. Её дрожащая рука указала на маленькую фоторамку рядом с камином. — Леди Корделия, с вами всё хорошо? — Он...Он снова смотрит на меня! — Смотрит? Но кто? Здесь никого больше нет! Корделия вжалась в кресло и отвернулась от фотографии. — Леди Корделия! — Мадлен обессиленно вздохнула и осторожно коснулась плеча девушки. — Уверяю вас, нет причин для беспокойства. Всё хорошо, я рядом, больше здесь никого нет. Никто не причинит вам вреда, слышите? Должно быть, вы приболели. С такой погодой это неудивительно, но не переживайте, у нас ещё остались лекарства, так что позвольте я... — Зачем ты принесла эту фотографию? — Простите? — Я спрашиваю, зачем ты принесла фотографию Самаэля? — Ох, я недавно наводила порядок в чулане и нашла кое-какие старые вещи. Ваш брат был таким замечательным человеком, я подумала, что будет славно, если мы почтим его память и его фотография побудет здесь... — Нет! — Корделия закричала так громко, что сама того от себя не ожидала. Она тотчас затихла и заговорила привычным спокойным тоном. — Он был хорошим... наверное, даже слишком для этого мира. Но пойми меня, Мадлен, мне становится плохо всякий раз, когда кто-то из вас начинает поднимать эту тему. Я не хочу смотреть в глаза покойника. Потому что мне постоянно кажется, что он смотрит на меня в ответ... Мадлен оставалась тревожно стоять на месте. Она перебирала в голове множество слов, которые хотелось сейчас произнести. Но ни одно из них не смогло бы успокоить юную госпожу. Мадлен торопливо удалилась в соседнюю комнату, а затем, только Корделия собиралась её позвать, как она тотчас оказалась рядом с ней. — Я хотела сказать, что ваш чай готов. — Она осторожно поставила поднос рядом с Корделией и виновато высыпала сухари. — Мне нужно идти, но я скоро вернусь. — Мадлен, пожалуйста, не оставляй меня одну. У меня очень нехорошее предчувствие. Эти пещеры... ты же знаешь, что рядом с нашим домом есть эти подземные пещеры? — Уверяю вас, нет повода для беспокойства. Я могу за себя постоять, тем более, если я не буду выполнять свою работу, то кто тогда позаботится о вас? Корделия торопливо осушила содержимое чашки, будто это могло каким-либо образом остановить Мадлен, после чего заметила её уже у входной двери. — Пожалуйста, не задерживайся.

***

Старая потрёпанная книга в кожаном переплёте. Огромный сундук, накрытый выцветшей желтоватой скатертью. На нём располагались высокие клетки с рукокрылыми. Летучие мыши цеплялись когтями за прутья клетки, пытаясь просунуть головы в стальные перекрёстки. — Может, их стоит покормить? — Граф Донован отложил записи в стороны и с умилением наклонил голову, глядя на животных. — Ни в коем случае не ведитесь на их писк. Это они специально так давят на жалость. У них питание строго по расписанию. — Я это понимаю, но ведь от маленького кусочка хлеба ещё никто не умирал? — Граф Донован, я вас умоляю, — Фон Рейн устало закатил глаза. — Ваша доброта поставит исследование под угрозу. Даже самая ничтожная крошка может испортить нам все показатели. Прошу, держите себя в руках. Лорен всеми силами старался не подавать своего раздражения. Правда, получалось у него это скверно. Он ходил по комнате из стороны в сторону, занимая себя всевозможной мелочью. Когда он ещё только учился, ему казалось, что самым сложным в его работе будет работа с реактивами и всевозможными химическими уравнениями. Слишком много важных деталей ускользало из-под его глаз. Некая патологическая невнимательность, к которой он никак не находил нужного лекарства. Но оказалось, что ко всему можно привыкнуть. Даже к страшным расчётам. Куда сильнее Лорена пугало ожидание поражения. Почему обязательно поражения? Да потому что до него ещё никому не удавалось добиться успеха. — Поосторожнее с ними! Лишнее движение — и здесь всё взлетит на воздух. — Прошу прощения. — Лорен торопливо закрутил крышку от склянки с реактивами и отложил химию в сторону. — Сегодня всё валится из рук, сам не знаю, отчего. — Сегодня ты и выглядишь иначе. Я никогда не видел тебя таким... опечаленным. — Сол подошёл поближе к ссутулившемуся Лорену и наклонился, заглядывая тому в глаза. — Мне кажется, тебя что-то гложет. Лорен, что-то случилось? — Даже не знаю. В моей жизни постоянно что-то происходит, так что я уже к этому привык. Наверное. Во всяком случае, я себя так убеждаю. Могло показаться, что Лорен даже попытался улыбнуться. Его уголки рта приподнялись, однако Сол уже успел привыкнуть к особенностям своего коллеги. Его веснушчатая ладонь мягко легла на плечо Фон Рейна и легонько того потрясла. — Лорен? Ты ничего не хочешь мне сказать? — Я не люблю жаловаться на жизнь. И вы вряд ли поймёте. Граф Донован, я вовсе не... — Прошу тебя, можно и без лишних формальностей. «Сол» будет достаточно. Сол. Конечно, это его имя, здесь нет ничего удивительного. Но Лорен и припомнить не мог, чтобы кто-то из его окружения мог его так называть. Ни Корделия, почти что равная ему по статусу, ни дворецкий, знающий его с детства. Никто даже и не подумал о том, чтобы называть графа Донована по имени. Лорен ничего не знал о семье Сола, кроме факта её трагичной гибели, но он бы не удивился, если бы даже она обращалась к Солу как к графу. А Лорен? Он даже не член семьи. И не старый приятель, как Корделия или Эбсент. Он всего лишь его коллега. Да и то временно. Эта мысль поселилась так глубоко, что Фон Рейн и не сразу заметил, как он стал замерзать. Всему виной было прикосновение графа Донована — его пальцы, словно вырезанные из глыбы льда, отдавали мертвецким холодом сквозь толстую ткань рубашки Лорена. Фон Рейн машинально дёрнул плечом и схватил Сола за ладонь. Россыпь веснушек смотрелась так неестественно на фоне бесцветной кожи, словно сделанная неаккуратным взмахом кисти с краской. Такими же «нарисованными» выглядели и его торчащие узлы ярких вен. При надавливании обычная человеческая кожа несколько меняла свой окрас, становилась светлее или краснее. Но кожа Сола никак не реагировала на эти прикосновения. Только на секунду Лорену показалось, будто она стала чуточку теплее, но и то лишь оттого, что отдал ей немного своего тепла. Он наблюдал скорее за порождением собственного воображения, нежели за человеком из плоти и крови. Фон Рейн медленно поднял глаза на графа. Тот по-прежнему ждал ответа от собеседника. — Сол, тебе доводилось когда-либо видеть, как человек начинал медленно... исчезать? — С годами понятие смерти для меня стало несколько иным. Ты кого-то потерял? — Ещё нет. Хотя иногда мне кажется, что я хочу, чтобы это наконец случилось. Бесконечное ожидание ранит куда сильнее, чем быстрая потеря. — Лорен зажмурился, мысленно ругая себя за произнесённое. — Мой отец угасает с каждым днём. Я знал, что когда-то мне придётся столкнуться с этим. Все эти годы я почти ничего не чувствовал, думая об этом. Ноги перестали слушаться? Он прикован к постели? Галлюцинации? Что ж, бывает. Конечно, грустно это, но разве мог я что-то исправить? Не вижу смысла убиваться из-за этого. Но я приехал. Потому что... мне разве нужна причина, чтобы посетить родные края? Не знаю, зачем я на это согласился. Изерсфордский воздух вообще вреден. И всё же я здесь. Наверное, мной двигало это самое чувство долга? Перед родными. И в целом желание исполнить последнюю просьбу. Я ничего не чувствовал, когда зашёл на порог дома. И когда поднялся к отцу и увидел его тоже. Голос Лорена становился всё громче, и он это замечал, отчего ему приходилось делать паузы в своей речи, дабы перевести дыхание. — Я поднялся на второй этаж и увидел дряхлого старика! Чёрт возьми, как давно он так выглядит? Сколько времени прошло с нашей последней встречи? И всё же даже тогда я ничего не почувствовал, кроме жалости... к самому себе. Я посмотрел на его трясущиеся морщинистые руки, а потом взглянул в его вытаращенные глаза. И знаешь, какой была моя первая мысль? «Это ждёт и меня». Я представил себя на его месте и начал реветь как малое дитя. Представляешь? Взгляд Сола практически не изменился. Однако это было далеко не холодное безразличие. Лишь мрачное понимание и согласие, которое можно увидеть лишь в тревожных зелёных глазах. — Какими бы циниками мы бы ни были, все мы боимся одного. — Не смерти. — Перехватил его фразу Лорен, заранее поправляя. — А беспомощности. Я тогда ещё думал, что отец больше никогда не заговорит. Лучше бы и правда лежал и ничего не отвечал, но нет. Сначала он начал нести просто бессвязный бред. Про мою мать, про меня, ещё чёрт знает про кого. Это был первый день, именно тогда я и приехал. А вчера я снова решил зайти к нему. Прошло всего-ничего, а он уже не мог вспомнить моего имени. Более того, он вовсе забыл о том, что я существую! А знаешь, что самое обидное? Он помнит всех остальных! Он помнит Тайри, тётю Нору, мою мать... Господи, он помнит мою мать! И потому назвал меня её именем. Сол, исчезает не мой отец. Исчезаю я сам! Лорен обессиленно упал в кресло и закрыл лицо ладонями. Время, что так неумолимо неслось все эти годы, словно начало замедляться в эти секунды. Вода в чайнике превращается в камень, паутина в углу — в стальную нить. Даже воздух становится густым и звонким. Всё вокруг кажется таким тяжёлым, что вот-вот раздавит Лорена. Даже любимая рубашка колется как тысяча иголок. Хочется испариться. Исчезнуть. И здесь, и там. Везде. Мысли блуждают. И возвращаются раз за разом всё в то же место. У вспыхнувшего камина родного дома. — Лорен, ты меня слышишь? — Ледяные руки заставляют прийти в себя. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. — Нет, не знаешь. Я сам не знаю, что со мной происходит. Это... это похоже на эхо из прошлого. Я не могу объяснить иначе. — Фон Рейн взъерошил волосы, чтобы убедиться, что всё прошло. По крайней мере сейчас. — Наверное, ты прав. Я слишком странный человек. И я слишком боюсь смерти. Скажи, я жалок? — Не думаю, что тебя можно так назвать. — Сол опустил глаза на подвеску с крестом Фон Рейна и заговорил тише. — Когда-то я испытывал нечто похожее. — А потом? — Должно быть, что-то во мне сломалось. Или я сам изменился. Но Смерть перестала стоять у меня над душой. И только стоило ей отвернуться, как я стал замечать некоторые несоответствия со стороны. Честно говоря, мы даже зарождаемся с ней, она всегда рядом до последнего нашего вдоха. И к ней нужно относиться уважительно, ведь это часть нас, а себя нужно любить и принимать. Поэтому жизнь — это как глоток воздуха, который мы жадно внимаем, чтобы успеть всё. Но главное — не торопиться. Время слишком размыто. Оно то медленнее, то быстрее, становится страшно, но ведь дело совершенно не в этом. Важно то, что ты отдашь этому времени, чтобы оно принесло то, что ты действительно желаешь. Сол совершенно по-доброму улыбнулся и сел рядом с Лореном, чтобы быть на одном уровне с ним. За окном близился вечер. Тонкие ветви деревьев развивались на ветру и периодически давали о себе знать, когда слабо бились о стёкла окон. Хлопья снега быстро таяли и оставляли следы от разводов, в которых отражались редкие отсветы молний. Один лишь факт осознания того, что сейчас они находятся не на улице, заставил Лорена впервые за это время улыбнуться в ответ. Быть может, этот день мог стать не таким уж и плохим, каким он казался с самого начала. Однако совсем скоро Алое Подножье облетела ужасающая новость. Ведь в тот день Мадлен так и не вернулась домой.