Ведьмы танцуют на рыжую луну

Луна смотрела рыжая — огромная, налитая, зависшая почти над самым горизонтом. Ее особенно ярко было видно в этой душной кромешной ночи, которую разбавляли лишь редкие тусклые фонари и размеренный скрип железных качелей. Скрип. Скрип. Скрип. Варвара раскачивалась все выше и выше, улыбалась, напевала под нос: «Только небо, только ветер, только радость впереди. Взмывая…». Она всегда напевала: когда разогревала суп в микроволновке, когда красила длинные ногти черным блестящим лаком, который сколупывался с них через два часа, когда набивала травами куклу-оберег или куклу-проклятье. Валера лениво смотрел, как ветер шевелит длинные смоляные кудри, как в темных глазах плавают маслянистые пятна света от фонарей, как сползает вниз по ноге тонкий капроновый чулок. Неприятно, тревожно, голодно царапало под ребрами: ночь эта с ее чернильной темнотой и рыжими отбликами, Варвара с ее мелодичным голосом и полоской голой кожи над чулком, собственное дурное, болезненное желание. — Не включай, девочка, радио, — запела вдруг Варвара на другой голос и другой мотив, вкрадчиво, будто подбивая на что-то. Его, Валеру, подбивая. — Ах, девочка-девочка, гроб на колесиках ищет тебя, он уже в твоем городе. Валера огляделся, он тоже почувствовал — одиночество ночи разбило чужое присутствие, пахну́ло алкоголем, по́том и кровью. Всегда кровью. — Девочка-девочка, гроб на колесиках ищет тебя, он уже на твоей улице. Она появилась из-за угла – тонкая фигурка под пятачком фонаря. Голубая ткань легкого платья мазнула по коленям, руки тревожно прижали к груди сумочку. Девушка нервно обернулась, прибавила шагу. Беги-беги-беги, девочка. — Девочка-девочка, гроб на колесиках нашел тебя, он у дверей твоей квартиры… Группа парней, трое или четверо, — веселый гогот, недобрые намерения, — появилась следом. Запахло сильнее — страхом, вседозволенностью, похотью. Не убежишь. Валера поднялся со скамейки, Варвара одобрительно цокнула. — Девушка, милая девушка, ну что вы бежите, давайте познакомимся. Красивое платье, красивые волосы, руки красивые. Валера спокойно шел вперед, старался смотреть на что угодно, только не на тонкую кожу лебединой шеи, видеть-видеть-видеть: красивая девушка, красивое кольцо на пальце, краси… Валера не видел красоты — только страх, только слабость, только… Напуганная девчонка налетела на него, не разбирая дороги, задушено всхлипнула, попыталась вырваться, но тут же замерла, удерживаемая сильной рукой. Компания парней за ее спиной остановилась. Почуяли… — Уходите, — холодно бросил Валера, почти надеясь, что те не поймут, что алкоголя в крови окажется недостаточно — или наоборот достаточно — и они бросятся в драку. И умрут. — Пойдем, — неуверенно бросил один из парней, толкнул локтем друга, парни перекинулись взглядами — растерянность встретилась с растерянностью, — и развернулись, побрели прочь, почти быстро, почти бегом. Жаль. — Я, — пробормотала девушка в его руках. Валера опустил взгляд. Наверное, и правда красивая. Глаза эти оленьи, кожа чистая, благодарность расплывается на губах слабой улыбкой. Желание. — Пойдем, — он ослабил хватку. — Провожу. — Тут рядом, — сказала она и покорно пошла, не протестуя против чужой ладони на своей пояснице. Они минули несколько домов, когда шаг ее стал уверенней. Она опустила сумочку от груди, скользнула взглядом по Валере — он был выше ее, она вообще оказалось какой-то маленькой, тоненькой во всем: тонкие запястья, лодыжки, талия. Шея. — Спасибо, — смущенно сказала она. Они остановились у подъезда, где темнота сгущалась, не светила лампочка под козырьком, обступали вокруг деревья, отрезая от окон. Какое же плохое место. Валера повернул девушку к себе, заглянул в глаза — хотел бы он видеть красоту, но он видел лишь слабость, на которую можно надавить. Видел лишь возможность, которой мог — умел — воспользоваться. — Хочешь, чтобы такого никогда не повторилось? — спросил Валера, цепляя взглядом ее взгляд, таща за собой туда, куда не стоит ходить по доброй воле. — Хочешь больше никогда не бояться? Она, конечно, кивнула. — Скажи, — настоял он. — Да. Иди за мной. Он слышал — или показалось, что слышал, — тихий напев Варвары: «Девочка-девочка, гроб на колесиках забрал тебя». Когда он вернулся, Варвара спрыгнула с качелей, прильнула к груди, заглядывая в глаза: — Сделал? — Сделал. Было муторно — хорошо, довольно, почти-сыто и тошно до потребности сблевать. И проклятое желание, которое никуда не делось, которое драло под ребрами, протяжно, дурно пело в ушах. Хочу. Хочу. Хочу. Варвара довольно улыбнулась, Валера заметил, что ее помада чуть смазалась в уголке губ. — Какой ты молодец, — она звонко чмокнула его в щеку. — Я думала, опять сольешься. Валера ее радости не разделял. Варвара отстранилась, считывая его настроение, тяжело вздохнула, сказала совсем другим тоном: — Они бы ее убили. Она должна была умереть сегодня. Ты же знаешь. — Знаю. Варвара протянула руку, погладила его по щеке, улыбнулась грустно: — Мой нежный мальчик. — Погуляем еще? — попросил Валера. Не хотелось возвращаться, хотелось идти, идти, слушать тихое пение, не думать, не думать, не чувствовать. Варвара кивнула, раскинула руки, закружилась. — Луна такая, Валер, ведьмы танцуют на такую луну. — А поют? Она схватила его за руку, потащила за собой, замурлыкала: — Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко, не будь ко мне жестоко… Она была теплая, грела его, прижимаясь боком, хватая за руки — ее почти горячая кожа на его всегда ледяных ладонях. Он не был мертвым — точно не мертвее той девочки в голубом платье, у которой он даже не спросил имени. Но сердце словно ленилось, словно не желало качать по венам кровь — да и сколько той крови? Ее было мало, мало собственной крови темному стратилату: не напитать, не согреть, не дать силы. Он чувствовал ее, немертвую девочку, тянулась тонкая ниточка нерушимой связи. Знал: как долго она стояла под душем, как хлестали по коже тугие струи горячей воды, раскрашивая бледное алым. Знал: как переступала потом босыми ногами по мокрому кафелю, как сушила волосы феном. Знал: как забралась под одеяло, завернулась в него, как в спасительный кокон. Знал: как умерла в этом коконе. Знал: как в этом коконе потом воскреснет. Теперь он знал, каково это — умирать и возвращаться. Теперь знал, что он чувствовал тогда… Душная ночь внезапно швырнула в лицо холодом. Валера инстинктивно дернул Варвару на себя, но та и сама уже напряженно вглядывалась в ночную тьму, чертила в воздухе знаки, нашептывала заговор. Тихое утробное рычание мягко легло на обострившуюся тишину, Валера развернулся, задвигая девушку себе за спину. Черный пес — мощные лапы, косматая шерсть, опасный оскал — смотрел на них прямо и внимательно. Тяжелым умным взглядом. Варвара сжала пальцы у него на плече. — Привет, — сказал Валера, и Варвара шумно втянула носом воздух. Отпустила его руку, и Валера шагнул вперед. Зверь — зверь ли? — смотрел на него, на то, как Валера делает еще шаг, как протягивает руку. Рычание стало громче. Варвара за спиной костерила его мысленно, Валера слишком хорошо ее знал, чтобы не «услышать». Звериный взгляд завораживал его: было что-то в нем, пугающее даже темного стратилата, волнующее его почти мертвое сердце. Пес шагнул ему навстречу, продолжая скалить клыки. Валера вдруг подумал: если пёс кинется, сможет он увернуться? Сможет ли отшвырнуть, как смог бы любую, даже самую бешенную шавку? Какой глупый вопрос. Конечно, сможет. Даже со своей пустой кровью он сильнее любого человека, сильнее любого зверя. Конечно… Валера замер, не рискуя сделать еще один шаг. Пес подошел сам, обнюхал протянутую руку, клацнул зубами на попытку погладить. Посмотрел снова — глаза в глаза. Затем запрокинул голову и завыл, и от восхищения и ужаса у Валеры мурашки побежали по спине — столько силы было в этом вое. А потом пес развернулся и в несколько шагов растворился во тьме, словно и не было. — И что это… — Валера обернулся и споткнулся взглядом о совершенно белое, испуганное лицо Варвары. — Варь, ты… Она словно очнулась, поджала губы, выбросила руку вперед, хватая его за плечо, решительно потащила за собой. — Варь… — Это двоедушник. Проклятый двоедушник. — Что это значит? — Ничего хорошего. Ничего. Он так и не смог ничего от нее добиться, пока она тащила его к дому. Варвара только и бормотала все известные ей ругательства, перемежая их с «проклятый двоедушник». Валера сжал ее ладонь, успокаивающе погладил кожу большим пальцем. Вряд ли она заметила. Подъезд встретил их запахом сигарет и свежей побелки, тусклая лампочка мигнула, приветствуя их, и погасла, Варвара чертыхнулась: — Не к добру. — Варь, да она каждую неделю гаснет. — Не к добру, — упрямо повторила она, поднимаясь по лестнице. Нутро квартиры пахло теплом и травами, нырнула под ноги Принцесса — маленькая черепаховая кошка с недоразвитыми передними лапками, из-за чего походила на большую пушистую креветку. Варвара опустилась на корточки, погладила кошку за ухом, Валера стянул кеды, дожидаясь своей очереди. Варвара наконец выпрямилась, тоже разулась, Валера посадил Принцессу себе на колени, и та довольно замурчала. Варвара загремела чем-то в глубине квартиры. Из своей комнаты выглянула Старая: как обычно, в своих шелковых халатах и тюрбане на голове — не похоже было, чтобы они ее разбудили. Валера скользнул взглядом по запястью — часы показывали без десяти три. — Чего бушуем? — спросила Старая. — Спроси ее. Варвара появилась с бархатным мешочком в руках, Старая выразительно приподняла бровь. — Двоедушник, — бросила Варвара. Старая цокнула: совершенно одинаковым звуком Варвара выражала одобрение, а Старая — досаду. Ее тонкие бледные губы сжались в тонкую полоску. — Сделаю чаю, — сказала Старая и прошествовала на кухню. Варвара посмотрела на Валеру нетерпеливым взглядом. Он вздохнул, ссадил Принцессу на пол, мазнул пальцами за ухом напоследок и покорно пошел за Старой. Варвара сдвинула на кухонном столе бесконечное количество немытых кружек и склянок с отварами, пинком отодвинула табуретку и села. Ее пальцы бережно сжимали мешочек, нервно гладили мягкую ткань. — Садись, — нервно распорядилась Варвара. Валера упал на табуретку напротив, Варвара сунула мешочек ему в ладони. — Подержи. — Я не люблю это, ты же знаешь. — Надо, милый, — неожиданно вмешалась Старая. Она стояла у газовой плиты, ждала пока закипит старенький эмалированный чайник. — Двоедушник — это не к добру. Нужно посмотреть. К Валере приходил? — Она снова обратилась к Варваре. — Кто ж его знает. Но походило на то. — Двоедушники — это колдуны, милый, — соизволила, наконец, объяснить Старая. — Ведьмаки с двумя душами. Одна человеческая, вторая звериная. — Как оборотни? — Нет, те сами в животных оборачиваются. А звериная душа двоедушника гуляет, пока хозяин спит. Не к добру, когда она вот так кому-то является. Дурная примета. Посмотри, милая. Валера протянул мешочек. Варвара забрала его, потрясла в руках, зашуршало, застучало внутри содержимое. Это клиентам Варвара раскладывала эффектные, красочные карты Таро — по-настоящему, для своих, она гадала на костях. Варвара высыпала их на стол прямо перед Валерой: мелкие, обожженные черные и заветренные белые, звериные и детские — кости раскинулись на клеенке в цветочек нечитаемым для Валеры узором. Варвара вгляделась, непривычно сосредоточенная, с заломом между бровей. Старая поставила перед Валерой чашку чая — тот пах каким-то травяным сбором. — Ты обычно так долго не молчишь, — осторожно уронил Валера. Старая посмотрела на него с осуждением. — Желание, — сказала Варвара, и Валера чуть не вздрогнул. — То, чего ты желаешь, чего хочешь, что тащит тебя за собой. Скоро будет в твоих руках. — Чего я желаю? — Перестать быть стратилатом? — предположила Старая. — Невозможно. — Оно либо спасет тебя, либо погубит, — продолжила Варвара, разглядывая узор. — Нет. Оно и спасет тебя, и погубит. Они замолчали. Валера сделал глоток чая, сладко-горькое разлилось на языке. — И спасет, и погубит, — Старая присела рядом. — Очень размыто. Что же такого желает твое сердце, милый? Варвара смотрела прямо на него. — Это человек, — тяжело сказала она. Валера закрыл глаза. Желание. Желание обладать.