Ведьмы танцуют на рыжую луну

Рассвет уже вступил в полную силу, раскрашивая синее розовым, когда Варвара появилась на пороге его комнаты. Валера скользнул по ней взглядом: без макияжа, в этой своей трогательной сорочке, она казалось совсем юной. Валера молча приподнял край одеяла, и Варвара, не спрашивая, забралась к нему в объятья, привычно шипя на его холодные стопы. — Как с покойником в гробу, — недовольно проворчала она. Валера закатил глаза, столько лет Варвара ворчит об одном и том же. — Был опыт? Варвара возмущенно-шутливо стукнула его кулаком в грудь, но все равно не расслабилась. Валера потянулся пальцами к ее волосам, помассировал затылок. «Почему ты его боишься? Ты не боялась, когда меня ломало от голода и я бросался на тебя, как бешеный зверь». — Я никогда раньше не слышал о двоедушниках, - сказал он, решая не спрашивать напрямую. Если Варвара захочет, она сама расскажет. — Да что о них говорить, — неприязненно выплюнула Варвара. — Высокомерные ублюдки… — она поскребла ногтем ткань футболки на его груди, вздохнула. Продолжила уже спокойнее: — Двоедушники нашу братию не слишком жалуют. Считают себя лучше нас. — Ты за это их так не любишь? «Боишься». Варвара не ответила. И молчала так долго, что Валера бы мог подумать, что заснула, если бы всей своей сущностью не чувствовал: не спит. — Они вроде как… Защищают людей. — наконец ответила Варвара. — Карают ведьм, которые вредят людям. А мы же всегда, сам знаешь: порча здесь, сглаз там, даже неосознанно. Разозли, напугай или сделай больно — и самая белая ведьма плюнет в лицо проклятьем. А уж я… О таких, как Варвара, шептались: «Злая ведьма». Рожденная с «дурным глазом», она наводила порчу так, что снимали всем шабашем, и гадала на смерть, хотя большинство ведьм никогда бы не взялись. Старая говорила: «Один раз посмотришь за грань — и грань с тех пор всегда будет смотреть на тебя». Валера думал: грань любила Варвару. То, что сводило с ума обычную ведьму, мучило, выворачивало ночными кошмарами, Варваре давалось шутя. Варвара не пользовалась этим: держала в узде и эмоции, и сглаз, не гадала клиентам на смерть — но все равно ходила по очень, очень тонкой грани. На смерть она гадала только для Валеры. — Я боюсь их не потому, что они сильнее любого ведьмака. Что могут выжечь весь шабаш, если захотят. А потому, что над ними нет никого. Двоедушник сам себе и прокурор, и судья, и палач. Он придет, укажет на тебя пальцем, и никто тебе не поможет. Никто не встанет между ним и тобой. — Я встану. — Ты? Со своей пустой кровью? Тринадцать пиявцев в год. Тринадцать смертей, чтобы быть сильным, мощным, не ведающим, что такое страх и слабость. Много или мало? Валера убивал меньше, чем ему было нужно — столько, чтобы не умереть самому, столько, чтобы справлялись приготовленные Старой отвары, позволявшие не сгореть пустым на свою луну, — но он убивал. А значит, это не делало его чем-то лучше тех, кто питался в полную силу. Не делало его лучше Серпа. Они бы все равно умерли. Варвара рассыпала для него кости и находила тех, кому его яд мог подарить несколько месяцев жизни. Было это лучше или не было? Валера не знал. Но после стольких лет мучений и моральных дилемм он старался больше об этом не думать. Когда-то он хотел умереть, а потом понял, что жить ему нравится. Он не собирался ненавидеть себя за это. Не собирался ведь… Он сжал объятья сильнее, Варвара завозилась будто бы недовольно, но сама прижалась теснее. — Никто тебя не тронет, — серьезно пообещал ей Валера. — Мой смелый мальчик. Валера чувствовал, как девочка через много кварталов отсюда лежит мертвая под тонким одеялом. Как продирается к ней из-за грани черная, мерзкая тварь, охочая до крови, безжалостная к людям и бесконечно ласковая к нему. К темному стратилату. И в груди его против воли комком собиралась нежность к этой твари. Его дитя. — О чем говорили кости? — спросила Варвара, когда, кажется, совсем успокоилась. Его глупая бравада прошлась по ее тревоге, сгладила ее, и теперь Варваре снова было просто любопытно. — О чем твое желание? — Ну, знаешь, — Валера никогда бы не рассказал сам, но на прямой вопрос бы тоже никогда не солгал. Не Варваре. Не после того, как она в его болезненной голодной лихорадке кормила его собственной кровью, не боясь, гладила по волосам, мокрым от пота, раз за разом раскидывала кости и смотрела смерти в глаза. — Обладание. — Человеком? — осторожно спросила она. — Наверное. — Валера закрыл глаза — темнота разлилась жидким под веками — погрузился в это темное, дурное, душащее. — Чтобы мое. С костями, чувствами и мыслями. — Темные стратилаты всегда жадные до обладания, — понимающе сказала Варвара. — Вы и ваши пиявцы. Да. Он и его пиявцы. Темная тварь ласково смотрела на него из человеческих глаз, носила ему кровь и умирала для него, а желание все не унималось. Желание разгоралось сильнее, давило на трахею, злилось — где, где, где. — Не то, — сказал Валера, разлепляя веки. — Я каждый раз думаю: может, сейчас. Но оно все не то. — Не тот человек? Может ли это вообще быть «тот человек»? Может, это пустая кровь горит в нем, толкает, зовет: еще-еще-еще? Может, пиявцев станет больше, наконец, тринадцать, а потом еще — и он просто сойдет с ума, как самая обычная тварь? — А глаза у этого человека какого цвета? — спросила Варвара, выдирая голосом из поднявшегося в полный рост желания. Валера ответил, не думая: — Серые. Они замолчали, Варвара аж дыхание затаила. Валеру продрало до позвоночника. Серые. Из серых глаз на него смотрели глаза твари. И тварь эта принадлежала не ему: вся ее ласка, вся преданность, вся сущность была отдана не ему. Хватит. Все давно закончилось. Он и сам уже не помнит, как это было. И что это было. Серые. — Давай спать, — предложил он, едва не морщась от того, как очевидно сбегает от разговора. — Ага, — покладисто согласилась Варвара. Завозилась, устраиваясь поудобнее. — Ночи, мой жадный мальчик. — Ночи. Ему снился черный пес. Пес стоял лапами на его груди и выл, запрокинув голову на рыжую луну. Валера чувствовал спиной холодную могильную землю, вжимались в кожу не по-собачьи мощные острые когти, выступали под ними капли черной крови. Дышать не получалось. Что-то другое — не воздух, густое — собиралось в легких, разрывая их до боли. Во сне не должно быть больно. Валере было. Из сна он вывалился так же — задыхаясь. — Шшш, — Варвара гладила его по лицу теплыми руками. Она не открывала глаза, вряд ли даже полностью проснулась, действовала по впитанной с годами привычке. — Все хорошо. Хорошо не было. Валера выбрался из объятий, сел в постели, напряженно вслушался. Тихо. Как бывает тихо в любом дворе спального района ранним утром. Но было что-то напряженное в этой тишине, почти зловещее. Может, из-за сна? — Ты чего? — сонно пробормотала Варвара, шаря рукой по опустевшей части постели, нашла его, попыталась потянуть на себя. — Еще спать и спать. — Кровью пахнет. — Тебе всегда кровью пахнет. Поэтому и не заметил сразу, привык, не разобрался спросонья, а сейчас аж мурашки по коже побежали. Была бы шерсть на загривке, встала бы дыбом. — Много крови. Он вскочил с кровати, бросился к окну и не успел отдернуть плотные черные шторы, как мир оглушил пронзительный, полный ужаса крик. — Чернобоговы дети! — Варвара подорвалась следом. Валера одернул шторы, распахнул окно — запах стал насыщенней, пасло прямо с улицы. — Что там? — Не видно. Варвара выругалась снова. Схватила со стула его тонкие серые спортивки, натянула, подцепила футболку и рванула в коридор, одеваясь на ходу. Валера бы посмеялся, как нелепо она выглядела сейчас: край сорочки торчал из-под футболки — но вообще было не до смеха. Кровь драла его по нервам, тянула к себе, как псину на поводке, будоражила до нервяка. Он впрыгнул в шорты, футболку пришлось искать в шкафу, натягивал он ее тоже уже на ходу, выскочил в подъезд, не обуваясь. Люди внизу еще не собрались, они с Варварой выбежали первые. Валере даже не пришлось принюхиваться: Варвара сориентировалась первой, рванула внутрь двора к детской площадке, спрятанной среди деревьев. Женщина — видимо, она и кричала — стояла на коленях, плакала и, кажется, молилась. Смотрела, не отрываясь, прямо перед собой. Вот откуда весь этот запах. Огромная лужа крови натекла под одним из деревьев. Валера поднял глаза выше — по кровавым разводам, по тонким детским щиколоткам, по сбитым в кровь, аккуратно замазанным зеленкой коленкам, по раскрытым настежь ребрам. Внутри — там, где у людей легкие и сердце — тело было набито травами. Валера разглядел ярко-синие круглые цветы. От подъезда потянуло тревогой, люди принялись выбираться на крик. Валера развернулся, крикнул: — В полицию звоните! И не идите сюда, затопчете все. Детей уберите! Варвара подошла к стоящей на коленях женщине, положила руки на плечи, шепнула что-то на ухо: слова утешения или успокаивающий наговор? Женщина послушно поднялась, мазнула перед собой невидящим взглядом, пошла к замершим вдалеке людям. Вряд ли тех остановили бы слова, но Валера напустил в свой голос такой силы, что даже обычные люди, не пиявцы, не ослушались. Надолго этого эффекта не хватит, но уж насколько-то… — Варь, — позвал он застывшую девушку. Та сделала шаг вперед, протянула руку, будто хотела коснуться, запела: — Бегут, бегут по стенке зеленые глаза… Сейчас они задушат тебя, тебя, тебя! В пустых глазницах тоже были цветы. — Варь… — Как мы не заметили? — шепотом спросила она, не отворачиваясь. — Не услышали, не почувствовали. Под носом ведь. — Пойдем, Варь. Он вел ее к подъезду, сжимая теплую ладонь. Ведь правда. Столько крови натекло, значит, убивали и резали здесь, под десятком окон, без какого-либо страха. И он, темный стратилат, не почувствовал ни-че-го. — За защитным кругом делали, — ответила Варвара на свой же вопрос. — Кто-то из наших. Старая встретила на пороге, протянула руки, обняла сразу обоих. Валера вспомнил, как она обняла его в первый раз, странная женщина в шелковых балахонах и тюрбане на голове: от нее пахло черным кофе и сигаретами, он не верил ей ни на грамм и все-таки пошел за ней. — Пойдемте, — сказала Старая. — Ромашки налью. И кофе, и сигареты Старая бросила уже давно. — Рассказывайте, — сказала Старая, когда поставила перед ними кружки. Достала из холодильника смородиновый пирог. — Мне из окна не видно было. Валера рассказал. Старая сочувственно вздохнула: — Чей ребенок? — Смирновых, из тридцать второй квартиры, — сказала Варвара, когда Валера пожал плечами. — Разве могли они кому-то дорогу перейти. За что их так? — Тц, — Старая поджала губы. — Не на все причина есть. Что за цветы были? — Мордовник. — Адамова голова. Да на кровавую луну. Да под носом у двоедушника… — Может, его и нет в городе, — предположила Варвара. — Душа далеко может уходить от хозяина? — Далеко, — Старая задумчиво повела сухими пальцами по столу — этим жестом, Валера знал, она искала пачку сигарет. — Не к добру это все. — Может, еще раз кости раскинуть? — предложила Варвара. — Не стоит слишком часто на смерть смотреть, сама знаешь. — Старая покачала головой. Окинула Валеру долгим, внимательным взглядом. — Ты как? — Нормально. — Запереть? Глаза у нее были темные, как два мокрых камешка на песке. Валера смотрел в ответ: мелкие морщинки вокруг глаз, тонкая, бледная кожа, бьющаяся жилка на шее. Варвара нахмурилась, вгляделась в него, неуверенно сказала: — Да он вроде норм… Валера кивнул, отвечая на вопрос Старой. — Пойдем, милый. — Старая встала. Он шел за ней, будто ему был нужен провожатый. Темная лужа крови на деткой площадки, синие цветы. Мертвый ребенок. Валера не чувствовал ни страха, ни ужаса, ни жалости. Только одно. Он слышал кровь Старой и кровь Варвары, она шумела в его ушах, звала, стирала все человеческое в них: ласковые руки Старой и ее травяные настойки, песни Варвары и ее нежный шепот сквозь ночные кошмары. Кровь шумела для него, и те, кто был для него семьей, переставали ей быть. Старая толкнула дверь. Узкое помещение, в любой другой нормальной семье приспособленное под кладовку или модную сейчас гардеробную, здесь было отдано под камеру. Валера шагнул за порог, чувствуя, как обрушиваются на него наговоренные знаки, как схватывают его нашептанные обереги. Знаками, оберегами были исчерчены все стены. Серебряные освященные кандалы небрежной кучей лежали в углу: они давно уже были не нужны, но когда-то… Валера невольно потер ладонью шею. Он помнил смутно: все его приступы были подернуты алым маревом и лихорадкой, но все же ощущение, как он рвется с цепи бешенным псом, как впиваются кандалы в мясо, как жжет серебро незащищенную кожу, проросли в нем ядовитым плющом. Как потом Старая отпаивала его травами, как смазывалп оставшиеся раны и ожоги. Как смотрела Варвара — без малейшего страха, будто бы он правда не монстр. Валера опустился на брошенный на пол матрас, застеленный свежей простыней, пахло не затхлостью, а кондиционером для белья, одеяло было аккуратно сложено на краю. Ему нечасто требовалась эта комната, но они — его семья — всегда старались, чтобы он не чувствовал себя здесь как… в клетке. Кровь больше не шумела, отрезанный от всего живого Валера остался один на один с собой. Наговоренные знаки успокаивали его, тело наливалось тяжестью. Он расправил одеяло, забрался под него, свернулся калачиком. Под подушкой что-то зашуршало — Валера вытащил на свет, улыбнулся: на ладони обнаружилась россыпь ирисок. Валера закинул ириску в рот, щелкнул выключателем, погружаясь в темноту. Он слышал, что творится в квартире, знаки не отрезали его полностью. Старая гремела на кухне посудой, Варвара сидела тихо в свой комнате, смотрела, небось, очередной сериал от «Нетфликс» или в тысячный раз пересматривала «Друзей» — те успокаивали ее. Вынужденное заключение Валеры она переживала едва ли легче его самого. В дверь осторожно поцарапали, жалобно мяукнула с той стороны Принцесса. — Все хорошо, — сказал он то ли ей, то ли себе. И заснул. Ему снился черный пес. Валера качался на качелях, пес смотрел на него, и глаза его были почему-то серые.