Ведьмы танцуют на рыжую луну

Проснувшись, Валера почувствовал на груди теплую тяжесть, поднял руку, ласково провел пальцами по пушистой шерстке — Принцесса отзывчиво затарахтела. Он скосил глаза на приоткрытую дверь — не рановато они? Но в голове и правда было ясно, насколько это вообще было возможно, по мышцам растеклась ленивая слабость, как после хорошего сна, а не десятка сдерживающих проклятий. Валера поднялся, придерживая Принцессу. Та мягким клубком устроилась в его руках. Варвара обнаружилась на кухне, сидела перед ноутбуком с белыми проводами наушников в ушах, поглощала трёхэтажный бутерброд. В желудке неприятно потянуло — обычный человеческий голод. — Что смотришь? Варвара дернула наушники, динамики ноутбука выдали: «Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять, тем, кто за нас в ответе, давно пора понять. Мы маленькие дети, нам хочется гулять!». Щелкнула клавишей, поставив фильм на паузу. — Вы не рано меня выпустили? — все еще с сомнением спросил Валера. — Старая сказала, что можно. — Где она сама? — У Смирновых, — Варвара кивнула на бутерброд. — Сделать тебе? — Сам, — Валера подошел ближе, аккуратно положил Принцессу Варваре на колени. Принцесса обиженно глянула на него огромными глазами, Варвара ласково погладила ее под ухом. — Переживала. Не хотела отходить, я ей даже лежанку к двери перетащила. Ты как? — Нормально, — Валера достал из пакета два куска хлеба, сунул их в тостер. — Из полиции приходили? — Опрашивали, конечно. Слышала, как они ругались, мол, прямо под окнами, а никто ничего не видел! Да куда уж увидеть, раз даже мы проглядели. — Мг, — Валера кивнул. — Включай. Варвара передвинула ноутбук так, чтобы Валера тоже видел экран, и снова щелкнула клавишей. Сережа Сыроежкин, неправдоподобно открывая рот, продолжил: «А нам говорят, что Волга впадает в Каспийское море. А я говорю, что долго не выдержу этого горя». Варвара отвлеклась от еды и подпевала. Валера воздвигнул грандиозный бутерброд, навел себе травяного сбора — раньше казалось, гадость редкая, а вон попривык с годами. — Ты сама как? Варвара пожала плечами. Валера смотрел в экран, разливалась на языке травяная горечь, мертвая девочка где-то там, далеко от него, пила кровь из младшей сестренки. Не только она. Еще дальше, почти на другом конце города, другая девочка — длинные ресницы, ямочки на щеках, они никогда больше не будут издеваться над тобой — смеялась над шуткой парня. Два часа назад она занималась с ним сексом и пила его кровь. Эта кровь оседала тяжестью в ее животе, грела замерзшее сердце. Он чувствовал их, темных, неразумных упырей под своей кожей, их любовь и преданность: протяни руку, и они вложат свое горло в его пальцы — погладь или сломай. Мало-мало-мало. Не то. Тонкая женщина — короткая стрижка, высокая шея — я дам тебе силу, дам тебе время защитить твоих детей. Быстроногая девочка — смешинки в глазах, разбитые коленки — отец больше никогда этого не сделает, ни один мужчина больше никогда… Он не лгал им. Не лгал… Дурное, болезненное желание… Вечный холод на кончиках пальцев, изнуряющие кошмары, голод-голод-голод. … обладать. — Поехали в деревню? — предложил он. Варвара оторвалась от экрана, кинула на него быстрый взгляд, цокнула языком. Подцепила телефон со стола, разблокировала, клацнув длинным ногтем по экрану, поднесла к уху: — Мы в деревню собрались. Ты с нами? Угу. Вещи привычно собирались в небольшую спортивную сумку, Принцесса послушно забралась в переноску, свернулась в ней калачиком и уснула. Старая долго укладывала свои балахоны в новенький чемодан, Варвара зловеще пела из своей комнаты: «Погоня, погоня, погоня в горячей крови». — Ты умеешь создать настроение, — сказал ей Валера, когда они столкнулись в коридоре. Варвара щелкнула его по носу, крикнула, чуть поворачивая голову назад: — Старая, тебе помочь? — Вот уж не нуждаюсь, — проворчала та. Из-за дверей показался сначала чемодан, потом сама Старая. Дождь не прекращался, он все лил и лил, съедая собой все цвета, все остывшие краски этого города. Разливалась повсюду бесконечная серость. Валера продрог до самых костей, сырость будто поселилась в нем вместо души и сердца, если они у него еще остались. Холод, казалось, не вытравить больше никогда. Дождь лил, и лил, и лил. Валера сидел прямо под этой бесконечной водой, натянув на голову лишь капюшон. С него могло натечь, наверное, целое море — с потяжелевших джинсов, с прилипшей к спине ткани толстовки. Холодно-холодно-холодно… Пусть так. Холод отвлекает от голода. Мимо сновали редкие прохожие, пробегали, закутанные в дождевики или спрятанные под широкими полями зонтов. Процокали мимо тоненькие звонкие каблучки — «цок-цок-цок» набатом отозвалось в голове, заныло, заломало в висках. Дождь скрадывал и цвет, и шум, но иногда резкий цокот, беглый сочувствующий взгляд, звон монеты, брошенной ему в ноги… Открывшийся порез под намокшим пластырем... Все это пробивалось к нему, выдергивало из спасительного монотонного холода. Он закрыл глаза, подтянул колени к груди — хотелось стать еще меньше, еще незаметнее, но забиться в темный угол, в любую подворотню, куда никто добровольно и носа не кажет, было страшно. Стать меньше, стать незаметнее… Видьте меня, видьте, я есть… Кто я? Он все-таки впал в какое-то оцепенение: то ли задремал, то ли просто выключился — поэтому горячая рука на щеке обожгла, выдрала в жизнь так резко, что судорожный вдох принес боль. Женщина перед ним — сигареты и кофе — смотрела. Видела. Все видела. — Пойдем, — сказала она. И он пошел. Валера ткнул в Старую переноской, взял ее чемодан и вместе со своей сумкой вынес из квартиры. — Поосторожнее там, — крикнула Старая ему в спину. Варвара рассмеялась. Учиться на водительские права его тоже отправила Старая, Валера относился к идее скептически — он не мог контролировать лезущие клыки, о каком автомобиле вообще могла идти речь? Старая сказала: «Сможешь», — и, конечно, оказалась права. Если что Валера по-настоящему и любил в своей жизни, так это возможность усадить Варвару на соседнее сиденье, включить музыку погромче и ехать-ехать-ехать под рыжие ночные огни. Как сейчас. Варвара привычно подсоединила свой телефон, выбрала плейлист, откинулась на сиденье. Валера мельком глянул на тонкое горло. Глаза у девочки были как у затравленного озлобленного волчонка. Она смотрела на него из-под густой челки и отказывалась разговаривать. Вообще она и со Старой не разговаривала, только хмыкала, если требовался какой-то ответ, и запиралась в комнате. Валере в целом было не до нее. Подумаешь, какая-то девчонка с надуманными проблемами, какое ему дело вообще — пусть не разговаривает, пусть вообще не замечает, ему же лучше. Ему же проще: забиться в угол, свернуться калачиком, забыться: ни сон, ни бодрствование не приносили облегчения, ночами его драло кошмарами, днем — голодом. Я не могу пить кровь. Я человек-человек-человек. Не монстр. Он закрывал глаза и видел костер на обратной стороне век. Слышал крик — полный боли и страха вой в своей голове. Я человек. Валера даже не понял, что случилось: Старой не было дома — она наверняка предупреждала, но он не помнил. Накатило внезапно, дрожью прошлось по коже, болью по костям, словно жилы потянуло, продрало изнутри. Мир пошел черными слепыми пятнами, пятна по краям горели алым, тело било лихорадкой. Серп стоял перед ним и улыбался обожжёнными губами, протягивал к нему руки — с рук лохмотьями свисала кожа, с рук лилась на землю мертвая, отравленная кровь. Хотелось есть — выломать тонкого звонкого ребенка, сожрать, умыться теплой живой кровью. Хотелось умереть — чтобы забили железными гвоздями в крепкий гроб, зарыли поглубже, чтобы не получалось дышать, чтобы умирать медленно, больно, мучительно, как положено чудовищу. Теплые руки обвили его, прижали к груди крепким объятием, ткнулось в губы сладкое, ароматное. Валера провел языком по коже, вцепился зубами, словно бешенное животное, сделал несколько глотков, оторвался. Заплакал. — Все хорошо, — сказал тихий девичий голос. — Ты человек. Человек. Как и я. — Я человек, — хрипло сказал Валера, зализал оставленную его клыками рану и тонкий порез рядом. Посмотрел, как затягивается кожа. Девочка гладила его по волосам, баюкая в объятьях, и пела. Рыжая луна скрылась за облаками, когда они съехали с асфальта на грунтовую дорогу. Лес обступал их, мрачно возвышались потухшие фонари. Было бы безумием проезжать здесь ночью, лететь так, как Валера летел — но Валера не был человеком: ночью он видел едва не лучше, чем днем, когда солнце, не любившее ночных монстров, пыталось сжечь его. Пусть Валере не нужны были обереги, как были необходимы они пиявцам, но солнечные лучи ощущались на коже все равно неприятно. Хотя белокожий от природы, он и раньше сгорал в первые же ясно-жаркие дни. Он не любил лето. Лето… Мальчик улыбался. Притягивал к себе взгляд с другого конца корабля — мама про таких говорила: «Очень простой мальчик, без изысков». Валера не понимал, что это значит, но было ясно: своего сына она таким не считает. Он, видимо, был сложный и с изысками. Может быть, именно поэтому он везде оказывался не на своем месте. Он не вписывался, не разделял разговоров и увлечений, сам себя чувствовал неуместным, и все остальные невольно чувствовали то же. Его выключали из всех компаний так естественно, что не придерешься, не пожалуешься, он словно и сам не тянулся к другим. Только вот он тянулся. Валера смотрел, как незнакомый мальчик, улыбчивый, веснушчатый, вливается в компанию легко, словно рыбка в ручей, перехватывает инициативу, говорит больше и весомее остальных — и вот уже разношерстная компания мальчишек, впервые встретившихся полчаса назад, становится коллективом. Захватывающе. А потом этот мальчик подошел к Валере и протянул ему руку. И улыбнулся тоже ему. Валера пожал руку в ответ — почувствовал кожей теплую кожу. Глаза у мальчишки светлые, совсем серые, словно лишенные цвета. Красиво. Валера, наверное, впервые подумал такое о человеке — не о мамином платье, заколке одноклассницы или новой рубашке — о человеке. Красиво. «Может, получится», — подумал Валера, когда увидел, что мальчишка украдкой разглядывает его в ответ, когда никто не видит. Может, в этот раз получится. Не получилось. Лисьи ручьи появлялись из тьмы постепенно: несколько заброшенных домов из-за покосившегося забора, черные провалы окон закрытого магазина, брошенная стройка, первый мигающий желтым фонарь; улица ухнула глубокой ямой, вильнула резким поворотом, выпрямилась, расширилась, и вот уже ровные заборы и не новые, но добротные дома за ними. Фонари горели через один, но этого было вполне достаточно — по центральной улице то и дело курсировали люди, в основном молодежь. Провожали машину заинтересованными взглядами, приподнимали банки с пивом, приветствуя. Играла музыка из местного клуба. Валера нашел взглядом парочку знакомых лиц — лето, вернулись домой студенты. В доме было тепло, нагрето солнечными днями, но затхло-пыльно, как бывает в долго пустующих помещениях. — Нужно будет убраться днем, — сказала Старая, распахивая настежь окна. — Мг, — согласился Валера, выпустил Принцессу из переноски. Она ткнулась мордочкой в его распахнутую ладонь, получила свою порцию ласки и принялась деловито обнюхиваться. Дом был ей знаком: повсюду ее мягкие игрушки и подстилки, купленные Валерой в его очередном приступе кошкородительства. Жаркое дурное желание плескалось внутри. Озвученное вслух, подтвержденное кому-то, оно вдруг расширилось, стало таким реальным, как будто его теперь можно было потрогать руками. Но все равно не оформилось, пока осталось лишь тенью, предчувствием: что, что, что ты хочешь? А глаза какого цвета? Неправда. Забыл давно. От серых глаз больше не было тепло под грудиной, от них теперь наоборот — вымораживало, выстужало изнутри. Валера забирался в свой домик от комаров, замирал там испуганным зайцем, смотрел сквозь узкую щель — Лёва с другого конца палаты смотрел тоже. Смотрел-смотрел-смотрел, не отворачивался. Валера не знал, хочет ли, чтобы он отвернулся. В этом вечном, замерзшем одиночестве у него теперь был Лёва. Пусть и нужна тому была от него только его кровь. Привычная рутина успокаивала, заземляла — вытряхнуть одеяла, перестелить постельное, обсудить со Старой фронт работ. Варвара выпорхнула из комнаты — короткие шорты, короткий топ, убранные в высокий хвост волосы, обнажавшие шею — зачем ты веришь в меня больше, чем я сам в себя верю? — Погуляем? Луна — словно обглоданная по краю головка сыра: ярче, рыжее, чем в городе. Валера замер, втягивая носом густой ночной воздух. Вокруг все знакомое, родное, трогающее что-то еще живое в нем, еще человеческое. Старая увозила их на все лето, маленьких озлобленных подранков, знакомила их с Лесом и Лес с ними, учила травам, учила жить и чувствовать, держать себя и себя отпускать. Валера помнил: однажды он бежал под такой же луной. Бежал-бежал-бежал, пока не подломились колени, пока не вывернуло тело, а он бежал дальше, не слабый мальчишка — темный стратилат. Они шли, расслабленно перепрыгивая сквозь ямы и лужи — об асфальте в Лисьих ручьях речи не шло. Валера пинал перед собой сосновую шишку. Варвара напевала что-то тихо-знакомое, но Валера не разбирал, что. Они шли к лесу. Идти к лесу, конечно, можно было в любую сторону, но был у них любимый с детства маршрут: дальше по центральной улице, свернуть на Вишнёвку, обойти огромную яму, которая старше их обоих, нырнуть в дыру в заборе, обойти заброшенный дом — тот смотрел на мир черными провалами окон и холодным темным нутром. «На черной-черной улице, — тут же замурчала Варвара. — Стоял черный-черный дом». Когда-то они, деревенские и городские детишки, отчаянно трусили за забором такими же вот ночами, и Варвара таинственным шепотом наводила как можно больше жути: «В этом черном доме жил очень уродливый человек. У него не было глаз и пальцев…» Валера, конечно, не трусил. Но ему нравилось сидеть вот так, жаться боком к боку, чувствовать… ...себя человеком. Они вышли с другой стороны двора через покосившуюся калитку — та жалобно скрипнула при движении, оглушительно громко в опрокинувшейся тишине, и лес вынырнул прямо перед ними. Здесь дорога едва угадывалась, заросшая травой, спрятанная среди деревьев. Валера взял Варвару за руку, повел за собой — Ручьи оставались позади, а вместе с ними и желтые фонари, разгоняющие темноту. Шум реки Валера услышал первым, потом пахну́ло водой и свежестью, лес отступил, и они вышли к покосившейся брошенной избушке и деревянному висячему мосту. Здесь не было фонарей, но несколько лампочек тускло светили со столбов, держащих мост. Тот под ногами опасно скрипел и отчаянно качался, Валера все равно шел вперед, чувствуя за спиной уверенный шаг Варвары. Вода под ногами — черная, спокойная — искажала в себе луну, тянула холодом. Они остановились на середине моста, привычно сели, свесив ноги, мост наклонился под их весом. Валера повернул голову — если идти дальше, перейти на другой берег и дальше по тропе, можно дойти до Леса. — Завтра пойдешь? — спросила Варвара, тоже глядя в ту сторону. — Мг, — Валера снова посмотрел вниз. Вода оказалась совсем близко, смотрела в лицо — протяни руку, соскользни вниз, и она примет тебя в свои объятья. — Расскажи, — попросила Варвара. — О чем? — О том человеке с серыми глазами. Валера хмыкнул. — Нечего рассказывать. Нечего. — Мы познакомились тем летом. Он был пиявцем. Сначала хотел, чтобы я стал его другом, а потом — чтобы я стал его тушкой. Не вышло у нас ни того, ни другого. Ну, ты знаешь. — Как его звали? Я Лёва. Лёва Хлопов. Дружба? — Лёва. — Ты никогда не говорил о нем. — Не о чем говорить. — Но ты рассказывал о Веронике, о Бекле, об Альберте. Об Анастасийке. Об Игоре, конечно, и… — Ты зачем все это помнишь? — Потому что это важно для тебя, мой одинокий мальчик. Валера качнулся вбок, прислонился плечом к плечу Варвары. — Ты же знаешь, что Вероника бросила Игоря. Предпочла не помнить ничего о том лете и его вычеркнула тоже. Я потом с остальными виделся — они тоже не помнят. Не знаю, почему баб Нюра запомнила, но все они… — А Лёва? Потому что это неважно. Потому что они были друг другу никем и никем друг другу остались. Потому что ему все равно. Потому что… — Я не проверял. Варвара промолчала.