Ведьмы танцуют на рыжую луну

В палате тесно: они набились сюда всей группой — прошмыгнули мимо вожаток, шушукались и шикали друг на друга. Справа от Валеры — горячее девичье бедро, слева — острая мальчишечья коленка. Им весело и страшно одновременно, окна занавешены простынями, в темноте колышется нервный огонек свечи. Свечка в руках у бледной длинноволосой девчонки, Валера не помнит ее имени. У нее темные глаза и искусанные до корок губы. Валера смотрит, как она шевелит этими губами, и почему-то не может оторвать взгляд. — У одной девочки была своя комната, а в ней висело огромное зеркало, — приходится вслушиваться в таинственный шепот, напрягаться — это как-то по-сладкому жутко, мурашки бегут по голым ногам. — Мама всегда занавешивала это зеркало на ночь и строго-настрого запрещала девочке смотреть в него ночью. Девочка слушалась. Только ей всегда было любопытно, что же будет, если снять покрывало. И вот однажды, когда мама, убедившись, что зеркало надежно закрыто, поцеловала девочку перед сном и ушла, девочка вскочила с кровати, быстро подбежала к зеркалу и сняла покрывало. Но увидела только свое отражение. Девочка справа прижимается к Валере ближе. Он чувствует, чем она пахнет: мылом и зубной пастой. — Девочка разочарованно вернулась в кровать и заснула, — губы с корочками продолжают шевелиться, Валера смотрит, слушает. Все они слушают. — Она проснулась посреди ночи и увидела, что в зеркале отражается луна из окна. «Рыжая луна», — почему-то думает Валера. — Луна была круглая, белая и какая-то жуткая, так что девочка решила повесить покрывало обратно. Она уже хотела было встать с кровати, как вдруг луна превратилась в лицо мертвеца. Лицо смотрело на нее с жуткой ухмылкой. Девочка испугалась и залезла с головой под одеяло. А когда она снова выглянула из-под оделяла, то в зеркале опять была обычная луна. Девочкк уже было успокоилась, когда раздался какой-то шорох сбоку от кровати, — внутренности сжало когтистой лапой. — Девочка обернулась и увидела мертвеца. Он схватил девочку и утащил в зеркало. Утром мама девочки пришла в комнату, но там никого не было. Только зеркало было все залито кровью. В кругу молчат, никто не пытается напугать друг друга. Девочка продолжает держать свечку в руках, хотя должна передать ее следующему. Тишина сгущается, тени становятся плотнее, девочка поднимает глаза на Валеру — смотрит прямо, не отрывая взгляда. — А знаете, кто был тот мертвец? — шевелятся ее губы, корочки лопаются, по подбородку течет кровь. Валера вдруг ясно слышит ее запах и чувствует… Голод. Девочка поднимает руку и указывает на него пальцем. — Я, — слабо говорит Валера. Свеча в чужих руках опасно наклоняется. — Сожжем монстра, — говорит девочка. — Сожжем монстра! — дружно кричат остальные. «Вожатка же услышит», — неуместно думает Валера. Девочка справа хватает его, другие руки — десятки руки — хватают его, куда-то тащат — все это неправильно, нелепо, не может быть. Валера никакой не монстр, он человек, человек, человек. Его бросают на колени, он поднимает взгляд и видит перед собой зеркало — в зеркале он сам. В зеркале он — чудовище. — Нет, нет, нет. Зеркало бьется изнутри, осколки сыплются на Валеру, режут ему лицо и руки. Это больно, он тихо скулит и слышит собственное: «Мама». Мама стоит рядом и смотрит на него, как на монстра. — Мама, — шепчет он, протягивая к ней израненные руки. Его бьют по этим рукам — вокруг десятки, сотни чужих рук, его обматывают простыней, пеленают, как младенца, расступаются. Девочка со свечкой подходит к нему и роняет свечу на него. Ткань вспыхивает, как бумага. Валера проснулся резко, с ощущением пузырящейся от огня кожи, дернулся, судорожно вдыхая. Принцесса посмотрела на него осуждающим взглядом, потопталась на груди и легла мохнатой жопой ему на лицо. — Ты умеешь подбодрить, — фыркнул Валера, восстанавливая дыхание. Боль от ожогов плавилась на коже, такая реальная, что дышать почти не получалось. Это все неправда, всего лишь ночной кошмар, один из сотен кошмаров, не страшнее, не реальнее остальных. Здесь — настоящее. Боль уходила неохотно. Валера уложил Принцессу на подушку, встал, разминая мышцы — так реальность возвращалась быстрее. Обрушивались на него звуки и запахи: Старая что-то колдовала на кухне — Валера, наверное, никогда не заставал ее спящей, Варвара в своей комнате еще давила лицом подушку. — Опять кошмары, — проницательно сказала Старая, только взглянув на его лицо, когда он показался на кухне. — Отваров сегодня сделаю. — Да я нормально, — вяло запротестовал Валера, но Старая только отмахнулась: — Все равно же в Лес пойдешь. Старая поставила перед ним травяной чай и тарелку с блинами. Валера посмотрел на ее белый шелковый балахон — ни одного пятнышка. Валера бы уже изгваздался весь. — Гости, — сказал Валера, подтягивая к себе завтрак. Старая кивнула, оборачиваясь на дверь. В ту быстро постучали и тут же отворили. — Адамовна, приехали, что ли? — Да вот решили. Блины будешь? — А чего бы и нет, — соседка скрылась за дверью, скинула обувь в коридоре и уже полностью зашла в дом. — А мне мой оболтус говорит, машина в огороде стоит, а я ночью вообще не слышала, как вы приехали. Бессонница замучила, так я как таблетками закинусь, сплю что мертвая. Привет, Валера. — Здравствуйте, Алпална. — Сестра твоя где, не приехала, что ли? — Да спит еще. — И правильно, чего бы не поспать. Каникулы же. Старая поставила блины на стол — красивая золотистая горка — села тоже. — Может, тебе трав сделать, — предложила она соседке, размешивая чай. — Чего тебе химией травиться? — А чего бы и нет, — согласилась та. — И от головной боли можешь сделать, как в прошлый раз? Так помогло. — Сделаю. Нового у вас что есть? — Да что у нас нового. Борода умер, не слышала? Сердце. А такой резвый был, бегал все, по дому шуршал. Приходил ко мне, помогал забор поставить – ночью кто-то сбил, – а на следующий день умер. Жалко. — Возраст, — философски сказала Старая. — Возраст, — согласилась соседка. — Все там будем. Сын его с невесткой приезжали, похоронами занимались. Плакали. Внук тоже приезжал, никогда не навещал, но на похороны приехал. Неплохой парень, мой оболтус с ним подрался — девчонку не поделили. Дурные. — Помирились? — Да конечно, дело молодое, — соседка сюрпнула чаем. — Петька-то женился. На молодухе… Валера слушал болтовню в полуха — он вообще мало интересовался чужими делами: кто такой Борода, кто там к нему приезжал. Обмакнул блин в сметану. Скрипнула половица, на пороге показалась заспанная, растрепанная Варвара. — Я пришла на запах блинов и сплетен, — объявила она, зевнула и рухнула на стул рядом с Валерой. Пододвинула к себе его тарелку с кружкой. — Продолжайте. — Женился, говорю, — с воодушевлением продолжила соседка. — Жинка-то чисто девочка. Варь, может, ты знаешь, Нина Измайлова? Варвара задумалась. — Из Вешек? — Из Вешек. — Так она меня младше. Дядь Петя ей в деды годится. — Вот и я о том. Ну, там семья такая, неудивительно. Петька хоть не пьет. Разговор лился, Старая и Варвара слушали, охали и ахали, Алпална расцветала. Потом вдруг сбилась, посерела вся, сказала тише: — Дочка у Смирновых потонула. На русалью неделю. Маринка с работы уволилась, Андрей запил. За столом замолчали. Интересные все-таки люди, в одном разговоре и о смерти, и о грешках соседей. — Пойду я, — сказал Валера, вставая из-за стола. Сейчас нужны были какие-то слова, которых он не знал. В комнате переоделся из домашнего, накидал привычного в рюкзак, прошелся пальцами по волосам, приминая после ночи. Корни все еще были слегка влажные. Утреннее солнце вцепилось привычно-неприятно. Валера запрокинул к нему лицо: пусть жжется, зато греет, расползается прочь от лучей инеевая корка под кожей. До реки добрался тем же маршрутом: качнулся мост под ногами, мягко провалились подгнившие доски. Днем вода не казалась такой черной — обычной мелкой, грязной речушкой с острыми консервными банками и мотками проволоки на дне. Лес с другого берега подметал землю тяжелыми лапами елей, принял Валеру в прохладную тень, повел невидимыми заросшими тропинками. Ходили ли еще сюда люди из деревни? Дальше, вниз по реке, был новый понтонный мост, еще ниже — небольшой пляж, где в летнюю жару собирались и взрослые, и детвора. Да и по грибы-ягоды сюда не выбирались, лес был пустой, не дружелюбный ни к людям, ни к животным. Гостей здесь не ждали. Валера вышел на просеку, поросшую высокой зеленой травой, прислушался — тишина оглушала, даже обычная жучиная жизнь притихла под землей: лес закончился, с другой стороны просеки стоял и дышал силой Лес. Валера подошел к самой границе, присел на корточки, достал из рюкзака молоко и водку, отодвинул листву — Чур, низкий, коренастый, с едва обозначенным лицом на потемневшим от времени пне смотрел на него тяжелым взглядом. Валера поставил перед ним две миски, плеснул в одну водку, в другую молоко, положил завернутый в платок хлеб. Вернул листву на место и отошел подальше на просеку. Солнце подбиралось к зениту. Валера сел на землю, потрогал рукой траву — мягкая, не пожухшая еще, какой она станет позже, когда лето разойдется, полностью вступив в права. Лето — это хорошо. Лето — это тепло. Лето — это память. Память, что ему не место… Качнулась ветка сосны, сорвалась с нее с неприятным криком ворона. Валера поднялся с земли, закинул рюкзак через плечо, подошел к Лесу. — Ну, здравствуй. Перешагнул границу. Сегодня Лес был рад его видеть, своего темного, не-мертвого ребенка. Яркое солнце, словно пластиковое, нарисованное в идеально-голубом небе, грело, но не жгло кожу, пробивалось белыми лучами сквозь высокие тонкие сосны. Хрустел под ногами сухой белый мох. Тяжелыми бусинами горела алыми боками волчья ягода. Валера шел, как несли ноги, как вела извилистая, невидимая тропа. Из густых, притаившихся в корнях деревьев теней на него смотрели взгляды, любопытные и голодные, сдирали мясо с кости, будоражили, согревали пустую, слабую кровь. Поляна нырнула под ноги неожиданно, мазнула по ногам высокой травой, раскинулась перед глазами пустым пространством. Из леса зашелестело быстрой, холодной речушкой. Тихим женским смехом пронеслось между деревьями. — Полынь или петрушка? — вынырнула из-за деревьев девушка, одернула юбку на коленях, обнажая нежное бедро в прорезе ткани. Валера удивленно вскинулся, оглядел быстрым взглядом светлую кожу, родинку на ключице, соблазнительную улыбку на полных губах — такая красивая, что у любого бы дыхание перехватило. Такая мертвая, что ничего внутри не шевельнулось — ни голода, ни желания. Разве что немного… …раздражение. Русалка шагнула назад, досадливо цокнула, убирая улыбку с лица. — Не признала, — бросила низким, простуженным голосом. — Спутала со смертным. Совсем слаб стал, пастух. — На тебя, Мария, сил хватит. — Пока хватит. На капище сходи. Валера скривился. — Сходи. Лес тебя любит. Поделится. — Схожу. Как у вас? Русалка вся как-то посерела. — Пустое, — бросила нехотя. — Опять сказки рассказывать будешь? — Правду говорю, — вскинулась та. — Ползет оттуда что-то… Василиск гнездо вил да пропал. Ребенок утонул. — На русалью неделю, — весомо напомнил ей Валера. — Не ваша ли работа? — На кой нам ребенок? Мы бы себе сестру взяли или парня молодого, горячего. Дочка у Смирновых потонула. Девочка. — Встала? Русалка поджала губы. — Не юли, все равно же узнаю. — Мавкой вверху, на болоте. Малая совсем, какой от нее вред. — Пока не вырастет да не отожрется, — Валера задумался. Мавка вблизи от деревни ни к чему хорошему не приведет: это не русалки, те больше от скуки с людьми играются, даже если на дно затянут, то чаще выпустят. Им бы погреться о человеческое тепло, прильнуть кожа к коже. Мавка же выпьет до дна, не остановится. Сжечь такую на солнце, собрать пепел, Старая уж найдет применение. — Про Пустое ты серьезно? — Хочешь, сам проверь. Я туда не пойду. — Ясно. Посмотрю. Русалка кивнула, развернулась, не прощаясь, и растворилась среди деревьев. Валера проводил ее взглядом, потом запрокинул голову вверх, втянул воздух носом — Лес ощущался жизнью и смертью одновременно, живой и мертвой кровью, биением сердца и гниющей плотью. Так, как Валера сам себя ощущал. Он перехватил рюкзак удобнее и двинулся дальше, пересек поляну, снова скрылся под деревьями. Нужные травы нашел легко, привычно, нежно погладил бархатные листочки. Аккуратно сорвал макушку. Все нужное за одну ходку не соберешь, многие травы требовали особого отношения: собирать только в определенную фазу луны, день, месяц. Поэтому истощиться запасам они обычно не позволяли. Василиск, значит. Если уж где и могла народиться тварь из яйца, снесенного петухом и высиженного жабой, то здесь. Действительно ли сгинул? Или притаился где в подвале Пустого? Пустое — брошенное село в километрах десяти от Лисьих ручьев, если идти напролом через лес. По-другому-то идти и не получится: ни дороги, ни даже хожей тропы не осталось после того, как это место покинули все жители. Страшные истории про Пустое ходили всегда, взрослые его сторонились, дети не бегали — далеко. Старая про него не рассказывала. Сводила однажды, еще детьми — ничего особенного, пустые дома с черными провалами окон, пустые заросшие дворы, пустые колодцы. Пустое — оно и пустое. Валера разогнулся, убирая последний мешочек в рюкзак. Потянул шею. Огляделся. Были в его списке не только травы. Но убивать не хотелось. Лениво. Еще успеется. В самую чащу пришлось продираться, деревья здесь росли гуще, цеплялись за одежду, царапали кожу. Скользили по коже сгустившиеся тени. Валера поднял голову: разлился по небу оранжево-розовый закат. Правда или всего-лишь рисунок Леса? Капище встретило залитым кроваво-красным светом закатного солнца. Огромные, деформированные деревья без единого блеска зелени росли по кругу, причудливо изгибаясь и отбрасывая жуткие тени. Тени шевелились, ползли по земле, переплетались друг с другом и расплетались вновь в завораживающем танце. Береза росла в самом центре, роскошная, с тяжелым ветвями и мясистыми зелеными листьями. Идеальный белый ствол с угольно-черными полосками, словно нарисованными, выглядел неестественно ровным в окружении мертвых кривых деревьев. Валера подошел ближе, береза радостно зашелестела. — Я сегодня без подарков, — Валера положил ладонь на нежную кору и почувствовал, как в ладонь толкнулось. Словно бьющаяся вена на девичьей шее. Он выпустил коготь, разрезал древесину, как масло. И эта рана тут же наполнилась темной, почти черной кровью, ударил в нос тяжелый металлический запах, потяжелел воздух вокруг. Кровь лилась по белоснежно-белому, у Валеры задрожали руки. Он припал губами к стволу, сделал глоток, еще глоток — холодное, мерзкое, желанное. Тысячелетиями березе приносили кровавые жертвы, кровь, человеческая и животная, пропитала землю священной земли и корни священного дерева, напитался ею мощный ствол, каждая гибкая ветка. И сейчас лилась ему прямо в глотку, ни живая, ни мертвая, ни человеческая, ни животная. Это не была кровь его пиявцев, она не могла по-настоящему насытить его, дать ему сил. Но она делала с ним что-то другое. Стирала в нем что-то. Валера оторвался, словно отодрал себя, тяжело, хрипло вздохнул, слизал с губ последние капли. Нельзя слишком много. Пусть он хочет забыть и забыться, но не так, не совсем. Я человек. Человек. Человек. Валера быстро скинул одежду, бросил прямо на землю, вместе с рюкзаком, выпрямился, выломался, разорвалась кожа под острыми костями. Он вырвался из собственной плоти, словно крылья распахнул, и бросился бежать. Земля под ногами горела. Стратилат мчался между деревьями, чуял каждую жилку этого места, каждую живую-мертвую душу. Опрокинулись на разум выкручивающий голод и злой восторг. Бежать. Не думать. Не думать. Не думать. Не человек. Чудовище. Он пришел в себя на границе леса, уставший, расслабленный, с болезненно ноющими мышцами. Рядом лежали его вещи. Пора было уходить.