Ведьмы танцуют на рыжую луну

Валера бежал так быстро, как только позволяла человеческая форма — его нельзя было назвать человеком: ни его тело, ни его разум, и все же у этой формы были те ограничения, которых не должно быть у темного стратилата. «Я мог бы сожрать их всех, заставить пасть на колени, а не скрываться под мороком, как испуганная зверушка. Морок — для слабых и жалких, я не слаб и не жалок». Морок наложила Старая — ведьма-хранительница. Ее стихия — защита и сокрытие. Морок Варвары получался слабее, она могла спрятать в тени, во тьме, где грань лежала особенно близко, но если путешествуешь в тени, рискуешь никогда не выбраться. Валера бежал, держал в голове ту точку на карте, где в последний раз чувствовал свою пиявицу. Он так привык к их присутствию, что перестал замечать, перестал отслеживать так, как делал это раньше. Кто посмеет тронуть дитя темного стратилата? И вот теперь нить оборвалась, и приходилось бежать на память, доверять смутному ощущению, ругать себя. Как мог? Не уберечь. У дома — типовая пятиэтажка, тяжёлая дверь подъезда, окна, скрытые за тополями — вместо нити повело запахом крови. Его крови. Тварь взвыла зло и отчаянно, подкатило комом к горлу — горе и ярость. Валера вдохнул, втянул носом, запах защекотал ноздри. Во рту разлился сладко-металлический привкус. Его кровь — принадлежащая ему — чувствовалась особенно: насыщеннее и слаще. Переворачивало внутри, стирало человеческое в Валере, то, что осталось в нем после стольких лет, после того, как выламывало тело другим телом, после того, как кровь лилась в горло и восторг закручивал внутренности, мое-мое-мое, и было неважно, что человек под его клыками умрет. Это потом становилось важно, потом становилось мерзко и страшно, вдруг потерял последнее? Что в нем осталось от человека, кроме страха и чувства вины? Слишком много за последние дни. Слишком часто густое, алое, металлическо-сладкое дразнило, но не давалось. Валера чувствовал, что едва дотянет до следующей луны, болью грызло изнутри, мстило, наказывало. Коротко пискнул домофон, вытаскивая из грязно-бурого марева, тяжелая дверь открылась, вышла женщина: полноватая и уставшая, с блестящими каплями пота над красиво изогнутой губой. Валера скользнул внутрь в прохладу подъезда, снова зябким прошлось по коже, он передёрнул плечами, морок все ещё окутывал его плотной завесью, чувствовался ласковым касанием. Валера в мгновение оказался на нужном этаже, талисман отворил простенький замок. В квартире было тихо, но тишину тут же раздавил тревожный кошачий вопль. Толстый лысый кот тревожно глянул из дверного проема — кошки видели сквозь морок, но никогда не могли предупредить хозяев. Сейчас предупреждать было некого. Никого в квартире — кроме Валеры, кота и мертвой пиявицы. Она лежала в ванной, и вода была красной настолько, что теряла свою прозрачность. Тоскливо заскреблось под грудиной — горе по своему ребенку. Валера подошел ближе, протянул руку — ещё горячая вода дохну́ла теплом, — осторожно убрал мокрую прядь с белого лица. Как ее звали? Валера не помнил, но помнил, как цеплял ее на крючок: «Теперь ты сможешь себя защитить», помнил, как она умирала и возрождалась, как преданно смотрела тварь из глубины ее глаз. Имя — не помнил. — Прости меня. Вся кровь, вся принадлежащая ему кровь, что пиявица хранила для него в своем животе, смешалась с водой, укутала тонкое тело алым одеянием. Ее сердце билось. Ее сердце билось, когда она умирала, как это возможно? Почему? Пиявцы жили ради своего стратилата, ради своего бога, готовые умереть по его слову, готовые пить кровь из своих родных и любимых, чтобы принести потом ему с радостью и любовью. Они не убивали себя, не растрачивали попусту собранное. Не предавали своего бога. Лёва так и не предал Телефон разразился звонком, Валера потянулся за ним, все ещё не отрывая взгляд от мертвого лица, — не было на нем ни страха, ни облегчения, пустое ничего не значащее выражение, мертвые черты, белая кожа, мокрые слипшиеся сосульками волосы. — Да. — Привет, красавчик, — нутро продрало от этого голоса, вспомнилось — упырь смотрел на него из этих серых глаз и вся его любовь, вся преданность была предназначена другому. — Я думал, тебе нравится моя сестра. — Если она просто сестра, то, конечно, нравится. Где ты научился так? Как смел забыть меня и улыбаться сейчас в трубку, говорить о другой и не помнить. Не помнить-не помнить-не помнить. Лёву хотелось сожрать, выпотрошить, выпить до капли, и пусть эта кровь не даст ему сил, она, когда-то принадлежащая другому, не имела права шуметь в венах. Петь для Валеры, словно не пела когда-то другому. — Ну что, вы решили, подкините меня? — Нет, — зло бросил Валера, но Лёву этот тон не смутил. — Нет, не решили? Или нет, не подкинете? — Не хочу тебя видеть, — бросил Валера, не заботясь о том, как странно это звучит в диалоге с почти незнакомым человеком. — Злишься? — весело удивился Лёва. — Ты, наверное, ещё красивее, когда злишься. Твоя сестра красивее, когда злится. Валера опешил: от этого тона, от этих слов, от того, что все ещё смотрит на мертвую пиявицу и представляет, как Лёва улыбается и смеётся прямо ему в рот. — Ладно, тогда я сам. Увидимся, красавчик. Расскажешь мне при встрече. — Что расскаж… — растерянно спросил Валера, но связь уже оборвалась, телефон оповестил об этом коротким сигналом и оглушительной тишиной. Царапнуло изнутри разочарованием — этот странный разговор закончился, умолк этот голос, и словно стало тяжелее дышать. Что Лёва от него хочет? Что Валера хочет от него? Возвращаться не хотелось, хотелось идти и идти, и ни о чем не думать. Хотелось вывернуться стратилатом и умыть кровью эти улицы, и вырвать серые глаза без капли узнавания, и притереться под чужую ласкающую руку, ткнуться оскаленной мордой, и чтобы чужие губы улыбались и шептали его имя, будто бы его помнили. Он остановился, когда понял, что дошел до недавнего дома, где подъезд утопал в зелени деревьев, где совсем недавно, будто бы целую жизнь назад, умерла красивая девочка в голубом платье. Он потянулся к ней, знал, она здесь, в одном из этих окон, третье справа на четвертом этаже. Тонкий тюль на этом окне шелохнулся, девичья фигурка перекинулась через подоконник, нашла его взглядом, озарила лицо счастливая улыбка. «Мне нужно спуститься?» «Нет». Они не слышали мысли друг друга, но волю чувствовали. Валера покачал головой: его мертвая-живая улыбающаяся пиявица, верная тварь под ее сердцем. Это успокоило, и он пошел дальше, просто чтобы убедиться — все остальные его дети живы. И готовы умереть для него. Домой он вернулся в ночи, луна — огрызок сыра — пряталась за тучами, ветер цеплял прохладой холодную кожу. Валера замер у подъезда, почувствовал спиной пристальный взгляд. Подумал — черный пёс. Но когда развернулся, никого не было за спиной: ни пса, ни тяжёлого взгляда. У порога встретила Принцесса, Варвара выглянула из своей спальни, закутанная в халат, от влажных волос пахнуло химической отдушкой — ваниль и табак. — Наконец-то, — Варвара всплеснула руками. — Есть будешь? Ты ж небось не ел с утра. Валера мотнул головой, есть не хотелось, тошнотой стояло в горле. Варвара подозрительно прищурилась: — Пойдем, пойдем, — сказала она и вышла из спальни. — Весь день ни тебя, ни Старой. Кости молчат, карты меня дурят, я с нервов наготовила как на весь шабаш, завтра все равно в деревню ехать, попортится все. — Заберем. Валера стянул кеды и смиренно прошел следом на кухню. Надо было поесть, это правда: с голода мутит сильнее, с голода тварь активнее мечется в нем, набрасывает на глаза кровавые шоры, шепчет: Ты не человек, не человек, не человек. Ты — это я. Валера знал, знал, что и человеческое, и темное — все о нем. Нет отдельной твари в его голове, он эта тварь. Валера знал, но все никак не хотел смириться. — Как узор на окне снова прошлое рядом, — напевала Варвара, пока колдовала над тарелками, зашуршал электрический чайник, мигнул зеленым боком подсветки. — Кто-то пел песню мне. В зимний вечер когда-то. — Где Старая? — Поехала с Платоном, как ты ушел. Проверить остальных из ковена, помочь обновить обереги, нарисовать новые защитные знаки. Я-то в этом бесполезная, сам знаешь, — Варвара налила кипяток в чашку, потек по кухне резкий травяной запах. — Я решила попробовать ещё посмотреть, вдруг что увижу, все-таки дома каждая ведьма сильнее. — Совсем ничего? — сочувственно спросил Валера. Варвара мотнула головой. Обернулась. Она впервые выглядела такой беспомощной, почти напуганной. Валера подумал: если бы кто-то сейчас забрал — его силу вести за собой и обращать пиявцем, его сущность быть лучше, выше людей. Его суть быть монстром. Он был бы счастлив. — Точно завтра обратно поедем? Варвара кивнула. Поставила кружку на стул, вытащила из микроволновки тарелку. — Старая сказала быть поближе к Лесу. Она села напротив, подтянула к себе миску с карамельками, развернула фантик. Замурчала: — Словно в прошлом ожило чьих-то бережных рук тепло… Валера снова вспомнил — он хотел бы забыть, хотел бы засунуть в самую глубь и никогда не доставать, — как тянулась к нему чужая холодная рука из-за простыни домика от комаров. Как горячий шепот звал: «Я же твой друг», а дальше ещё горячее, горячечнее: «Ты же мой, Валер. Ты мой». — Лёва с нами поедет? — спросила Варвара, дергая обратно в теплую знакомую кухню. — Сказал, что сам доберется. — Сам сказал? Валера поджал губы и покачал головой: — Не хочу его видеть. — Ох, мой запутавшийся мальчик. А мне кажется, что никогда и ничего ты не хотел так сильно. Валера не ответил. Если Лёве ничего от него не нужно, то Валере не нужно тоже.

***

Домик от комаров белеет в темноте палаты, едва-едва трепыхается под дыханием спящего внутри человека. Валера смотрит — смотрит-смотрит-смотрит — не в силах откинуть полог. Он не чувствует запрета, не знает: то ли не действует на него тысячелетний нерушимый закон, то ли его пригласили, ждали за этой застиранной тканью. Кто он? Стратилат, пиявец, человек? Может быть чья-то тушка? Тушка того, кто сейчас за этой тканью и тянет к себе, невозможно и страшно. Валера делает шаг вперед, слышит за тканью одобрительный смешок. Валера уже знает, кто за тканью — тот, от чьего взгляда горячо под грудиной. Лёва улыбается ему, когда Валера забирается в домик от комаров. Тянет руками, он здесь такой, каким Валера запомнил его в первый день на пароходе — яркий, веселый и теплый. Валера жмется к нему, греет озябшую кожу. Лёва гладит его по голове, Валера помнит — он хотел под эту ласкающую руку. А потом Лёва говорит: — Дай мне твоей крови. Валера вздрагивает, обмирает, заглядывает в ласковые серые глаза. Запрокидывает голову, и Лёва касается губами его шеи. А потом шею пронзает болью, у Лёвы нет клыков, он дерет шею человеческими зубами, и это больно так, что Валера кричит и плачет. И не может отстраниться, не может и не хочет. Его держит — просьба, что почти приказ, и горячая рука на пояснице. Кожа наконец-то поддается, кровь течет в жадный горячий рот — и это почти облегчение. Лёва шумно глотает и лижет, рука на пояснице вжимается сильнее. Валера чувствует, как тянется от него к Лёве прочная нить. Чувствует, как затягивается на шее удавка. — Такой хороший мальчик, — довольно шепчет Лёва и сыто улыбается. — А теперь, гори-гори ясно, Лагунов. Валера растерянно хлопает глазами. — Что? — То, что сделал Серп, теперь сделаешь ты. Лёва смотрит все так же ласково, гладит Валеру по щеке и встает, руша свой домик от комаров. Валера послушно идет за ним, он уже знает — в конце пути вигвам, облитый бензином, его погребальный костер. Когда они выходят на поляну, костер уже горит. Звонко, весело поет хоровод вокруг него, Валера не слышит слов. В самом центре костра стоит Серп, он кричит — и его крик окружает Валеру, сдирает с него кожу. Серп кричит и протягивает к нему руки, кожа лохмотьями свисает с них и горит, оплывает мясо с лица. Валера идет к нему, он видит среди тех, кто поет и танцует, держась за руки, Старую, и Варвару, и маму с сестренкой на руках. Валера шагает в огонь, тот обнимает его тело невыносимой смертельной болью. Но Валера не умирает. Он кричит. Лёва смотрит с ласковой улыбкой. Солнце защекотало ресницы, и Валера открыл глаза. Ощущение огня на коже отступало медленно, словно он, действительно, горел. Горло противно ныло. Он знал, что не кричал во сне. Если бы кричал, его разбудили бы, не дали окунуться в кошмар так глубоко, что собственный крик все ещё звучал в ушах. Но горло ныло, и горела кожа, и шея болела. Валера невольно потянулся к ней пальцами, ощупал осторожно, словно там, действительно, могла расцвести кровавая рана. Кожа под пальцами была гладкая и холодная. На кухне Старая кемарила прямо за столом, уложив голову на скрещенные руки. Рядом с ней остывала почти полная кружка кофе. Принцесса потерлась о ноги и недовольно потребовала еды. — Прости, — сказал Валера, увидев пустую миску. — Сейчас. Вкусняшку хочешь? Принцесса, конечно, хотела. На звук сыплющегося корма Старая подняла голову: — Ох… — Когда ты вернулась? Старая протянула руку к кружке, глотнула поморщилась: — Ещё теплый, значит, недавно. Варвара дома? Валера прислушался, поймал размеренный стук сердца. — Спит. — Хорошо, — Старая подтянула к себе ноги, села, прижав колени к груди, зацепилась пальцами о стопы, полы балахона собрались на полу лёгкими складками. — Ты вчера хотела что-то рассказать. — Вы тоже, — Старая кивнула и сморщилась на это движение. Прикрыла глаза. — Мигрень? Старая кивнула: — Всю ночь с Платоном рисовали знаки. Валера осуждающе посмотрел на чашку кофе, но Старая не смогла оценить этот взгляд. Валера разочарованно вздохнул. — Заварю тебе трав, а потом поспишь. — Надо ехать, — Старая упрямо покачала головой и скривилась снова. — Надо к Лесу. — Лес никуда не денется за несколько часов, — занудным тоном сказал Валера, забрал со стола кружку и вылил кофе в раковину. Ему кофе было нельзя, как и любые стимуляторы, Старая берегла сердце, а вот Варвара не берегла ни себя, ни остальных. — Сегодня луна хорошая, — запротестовала Старая и качнулась на пятках, когда она болела, то капризничала как ребенок. — Петь буду. И Варю возьму. Валера сдался, к Лесу так к Лесу. Ему и самому не мешало бы. Вот только… — Не могу бросить их здесь. — Если повторится, вернемся, — пообещала Старая. — Вместе и вернемся, но сейчас, когда мы… не знаем, что происходит, лучше держаться ближе к месту нашей силы. Валера кивнул. Поставил перед Старой дымящуюся кружку с отваром, сел напротив. Значит «не знаем», Старая? Мы, действительно, не знаем. А что знаешь ты?