Ведьмы танцуют на рыжую луну

Лес плюнул в него стаей мотыльков — злился. То ли за мертвую пиявицу, то ли за живую гнилую кровь. Здесь, на границе Леса, инстинкты кричали громче: гнилая кровь — ужасная, отвратительная ошибка — не должна была случиться. Не должна была уйти от стратилата. Старая сочувственно похлопала его по плечу, Варвара недовольно поджала губы. — Все нормально, — Валера покачал головой. — Как раз высплюсь. Валера был любимым ребенком Леса с самого детства, с его первого испуганного и злого переворота. Было обидно остаться вот так, одному на границе, когда Старая и Варвара скрылись среди сосен. Разом навалилась усталость — это были ужасно долгие дни, полные крови, кошмаров и выкрученных на максимум эмоций. Валера слишком давно не чувствовал так сильно, наверное, с самого детства этой своей сильной детской душой. И теперь не знал, что с этими эмоциями делать. Сожрать Лёву, выпить до капли и забыть, как он забыл? Станет тогда легче? Останется в нем хоть что-то человеческое после этого? Лес дышал в спину тяжелым неодобрением. Лес смотрит на него живыми чернильными тенями. Они скользят между деревьев, закручиваются маслянистыми узорами, текут меж мощных корней. Валера знает — если подойдёт, тьма вцепится в него звериной хваткой, сдерет плоть с костей, обнажая мягкое гнилое нутро. Он стоит на просеке, трава вокруг жухнет, скукоживается на солнце, солнце жалит кожу, пытается выжечь до пепла, Валера едва держится, чтобы не закричать. Он чувствует фантомные пузырящиеся ожоги, но он знает — их нет, его силы стратилата хватает, чтобы уберечься от мести дневного светила. Если бы он был человеком, солнце бы гладило его по коже, может, иногда оставляя слишком сильные болезненные поцелуи. Но не пыталось бы сжечь. Трава рядом вспыхивает крошечным пламенем. На верхних ветвях деревьев сидят воро́ны, смотрят на Валеру кровавыми глазами, изучают, ждут чего-то. Валера чувствует, как напряжением пронизывает воздух, и вороны начинают кричать. Неприятные страшные крики разбивают звенящую тишину, забираются в уши, бьются там невыносимым звоном. Валера почти кричит, падает на колени, сжимая голову руками. Видит, как из чернильной тени выступает черная лапа. Пёс выходит на просеку, его глаза — серые? нет? — залиты кровью, и кровь капает с его клыков. Валера смотрит на него, а потом на свои руки и видит кровь на них. Пёс рычит и бросается к нему, Валера вскакивает, бежит прочь, дальше от Леса, пёс мчится за ним, воронья стая летит следом, закрывает собой небо. Их крики оглушают, Валера вдруг чувствует — он человек, он обычный слабый человек и человеческие ноги не смогут унести его от опасности. Пёс бросается на него, опрокидывает на землю. Валера пытается перевернуться, пинается, когти вспарывают его спину. Валера плачет. Пахнет кровью. Ему удается перевернуться, он ползет от пса, тот смотрит оскаленной мордой, спина горит, камни и земля забиваются в кровавые раны. Кричат птицы, ворона падает сверху камнем, клюет в лицо, и следом пикирует вся стая, вороньи лапы дерут его кожу, Валера чувствует, как выцарапывают они его глаза, как рвется под чьим-то клювом глазное яблоко. Валера кричит-кричит-кричит. Никто ему не поможет. Если он станет человеком, как он себя защитит? Кошмар раскроило крупными лоскутами, мелодия ворвалась в уши, Валера заморгал слипшимися ресницами. Потянулся за телефоном в изголовье кровати: — Да. — Вы чё с Варварой выйдете? — веселый знакомый с детства голос Жоры унял остатки сна. — Варя занята. — А ты чего? Вы же не привязаны. Вообще-то один Валера обычно не выходил. В общении с людьми он часто полагался на Варвару, без нее у него могло и не остаться друзей. Но Варвары не было, они со Старой вряд ли вернутся до утра, а оставаться одному стало вдруг невыносимо. — Буду, — сказал он в трубку, и трубка отозвалась радостью. Валера чувствовал его, теперь, когда они встретились, Валера чувствовал Лёву — он был здесь, там, где шумела музыкой и разговорами жизнь, куда стратилата тянуло больше всего: вырваться, искупаться в горячей живой крови. Напиться страхом, чтобы перестать бояться самому. Варвара говорила, что Валера красивый. Что черный ему идет, оттеняет светлые до прозрачности глаза, что глаза его — чистый грех. Валере они не нравились, в них особенно тяжело было спрятать налившийся кровью голод. Валера не старался выглядеть хорошо, и черное он надел не поэтому. Он сам не знал, что чувствует. Чего хочет и зачем идет. Но обида Леса все еще лежала на сердце тяжелым грузом, и Валера подумал: Да. Так будет лучше. Так будет легче. Жора встретил его смеющимися губами и банкой пива в руках. Валера привычно отказался, привычно выслушал подколку от Эдика, Костик примирительно вскинул руки: — Городской вон тоже не пьет. Лёва был здесь. Смотрел заинтересованным взглядом. Что ты видишь, гнилая кровь, обещанная другому? Чего ты хочешь от меня? Валера не пожал протянутую руку, боялся, что не сдержится, вырвет ее, заливая все вокруг кровью. Лёва хмыкнул, сжал руку в кулак, скрывая раскрытую ладонь, опустил, зацепился большим пальцем за шлевку джинс. Друзья смерили Валеру удивленным взглядом. Лёва вытащил из заднего кармана пачку сигарет, кивнул в сторону, не сводя с Валеры внимательного взгляда: — Покурим? Валера кивнул. — Ты же не куришь? — растерянно бросил Жора. — Вы чё, ребят? — Ревнуешь? — внезапно подначила его Ольга, и Жора скривился. Валера шел первым, Лёва — отставая на несколько шагов. Здание клуба было большим, вмещало в себя зал для дискотеки и концертный зал со сценой, белым полотном для кинопроектора и рядами старых облезлых кресел. С более длинной торцовой части внутрь была утоплена курилка, но никто ей не пользовался, все курили прямо на выходе, а то и внутри клуба. Так что использовали ее обычно для тайных поцелуев и пьяных серьезных разговоров. Они ступили в углубление, тень скрыла их от мира. Валера повернулся к Лёве, раздраженно спросил: — Ну, и чего надо? Близость Лёвы крутила неясным коктейлем, сдержать злость в голосе не получалось, но Лёву это не смущало. Он хмыкнул, затолкал пачку сигарет обратно в карман и толкнул Валеру к стене. Валера ударился спиной, охнул от неожиданности, инстинкты закричали в нем, зазвенели требованием: «Убей!». Валера подумал: да. Твоя смерть — моя. А Лёва шагнул вперед, быстрым уверенным движением прижал Валеру к стене горячим телом и поцеловал. Валера задушено выдохнул в поцелуй. Замер, переживая спазм в животе, что-то поднималось в нем, что-то страшное — злое и восхищенное. Он не мог ни оттолкнуть, ни ответить, только стоял и вдыхал в себя сладкий дурманящий запах. Лёва почувствовал это, глянул вопросительно: — Нет? — он отстранился, дал воздуха. — Я не так понял? «Блядский боже, — подумал Валера, глядя на его губы. — Ты, пиздец, не так понял». Он выбросил вперед руку, притянул Лёву к себе за затылок. Лёва охотно прижался всем телом: он был такой горячий, такой жадный, проник руками Валере под футболку, тут же огладил бока, притерся бедрами — Валеру перетряхнуло этим движением. Он целовал так же, как хотел сожрать, не было в этом поцелуе ни капли нежности, только жадность и жажда, желание присвоить, желание забраться под кожу и поселиться там, чтобы никогда больше… Не смог забыть. Лёва позволял вести в поцелуе, послушно открывал рот и стонал в болезненные укусы, но руки его были смелее. Лёва сжал член Валеры через штаны, член сразу напрягся под его ладонью, Лёва довольно хмыкнул в поцелуй. Кровь Лёвы горела, пела свою песню, пела для Валеры, и Валера впитывал ее всем собой, утаскивал их обоих в тени, не думая о том, что Лёва может заметить. Валера не думал ни о чем, только жаркое желание стучало в висках: мое-мое-мое. Пусть так. Так даже лучше. Тени скрывали их, глушили песню, скрадывали шуршание одежды и тихие стоны — Валера не собирался делиться. Он едва не захлебнулся стоном в настойчивые губы, когда Лёва проник под резинку штанов и огладил горячо, кожа к коже. Лёва засмеялся в поцелуй, толкнулся языком в его рот, и уже Валера послушно впустил его. Он оторвал руки от чужой шеи, Лёва жался и так, вжимал в холодную стену, не нужно было удерживать его. Руки потекли по напряженным рукам, кончиками пальцев Валера почувствовал толчки крови в венах. Захотелось — не вцепиться зубами, нет. Сыто улыбнуться, словно уже попробовал на вкус. Член Лёвы лег в руку, тяжелый, напряженный, влажный от сочащейся смазки. Лёва одобрительно простонал, Валера чуть неловко провел по стволу ладонью, но быстро подстроился под чужой темп. Хотелось притереться членом к члену, переплести руки, чтобы было горячо и влажно, но горячо было и сейчас. Лёва едва не дрожал, напряженный, звенящий желанием. Жажда. Жажда обладания впервые не драла под грудиной. Ноги едва не подкосились от удовольствия, никогда ещё Валеру не переламывало так, он уперся лбом о плечо Лёвы, чуть прикусил натянутую мышцу, Лёва застонал, Валера сжал рукой сильнее, почувствовал — дрожь и семя в своей ладони. И кончил сам. — Блядь, — выдохнул Лёва и прижался губами к его взмокшему виску. — Ты, пиздец, горячий. Я так и знал. — Он вытащил руку из его штанов, отстранился, разглядывая лицо. Облизал ранку на своей губе. — Злюка. Он вдруг резко поднял футболку Валеры и вытер ладонь о его живот. Валера опешил от его наглости. Собственную руку он всё ещё держал на весу, не зная, обо что вытереться. — Бля, — восхищенно выдохнул Лёва, разглядывая его живот. Потом перехватил испачканную руку Валеры и вытер её поверх своей спермы. — Так еще горячее. — Я понял, — Валера хмыкнул. — Ты мной покорен. — В самое сердце, — Лёва хмыкнул. — Я уже вещи собрал, не собирался задерживаться, а тут ты. — И что теперь не уедешь? — А что гонишь? — Не хочу, чтобы ты мозолил мне глаза. — Злюка, — восторженно повторил Лёва, притянул Валеру к себе и поцеловал снова: слаще, расслабленнее. Он лениво вылизывал его рот, и Валера наслаждался каждым гребанным прикосновением. Обладание. Я заберу тебя себе без остатка. Его переламывало этой близостью: этим довольством, жаждой, удовлетворением. Этой потребностью уничтожить гнилую кровь. «Мое, — упрямо подумал он, прижимая Лёву к себе за затылок. Второй рукой обхватил шею, кадык двинулся под его ладонью, и Лёва улыбнулся. — Не Серпа. Мое». Он услышал чужие шаги, пришлось отпустить — злость колыхнулась под ребрами. Валера одернул футболку, Лёва потащил из кармана пачку сигарет. Жора вынырнул из-за угла. — Чё вы тут, — обеспокоенно спросил он. — Не деретесь? Ты, городской, смотри, Валерик только выглядит приличным мальчиком, а за сестру отпиздит. — При чем здесь его сестра? — показательно-равнодушно спросил Лёва, затягиваясь. — А вы не за нее перетираете? — удивился Жора, перекатился с носка на пятку. — Ты ж вроде запал на нее, нет? Лёва выдохнул дым и не ответил. — Нормально все, — сказал Валера успокаивающе. — Мы разобрались. — Смотрите, — Жора пожал плечами. — Подваливайте тогда. Мы думаем на школьную горку съездить, костры пожечь. Там Кабан на тачке, надо, пока он не совсем в говно. — Давно тачку Кабана из оврага не вытаскивал? — Да было один раз. Все нормально же, — Жора махнул рукой и потер шрам на лбу. — Чё, не поедете? — Не поедем, — Лёва покачал головой. — Утром тебя не ждать? Обещал же помочь забор поправить. — Да пусть Валерик тогда поможет, — Жора махнул рукой и снова исчез за углом. Лёва перевел взгляд на Валеру. — Слышал, Валерик, я запал на твою сестру. Валера вдруг вспомнил, как водой окатило, серые глаза, и жаркий шепот, и это «Валерик» в душной темноте. — Нет, — он тряхнул головой, и Лёва вопросительно вскинул брови. — Не называй так. — Ладно, — Лёва пожал плечами, бросил окурок под ноги и растоптал его подошвой кроссовка. — Пошли, злюка. — Куда? — Пошатаемся. Попиздим. Расскажешь чего о себе. — Серьезно? — А что? За член я тебя потрогал, можно и познакомиться нормально. — Лёва бросил на него насмешливый взгляд из-под ресниц. — Я же сказал, что запал. Ты что не понял? Валера усмехнулся, он впервые чувствовал себя так — словно внутри надуло сотни воздушных шариков, и они вот вот поднимут его в воздух. — Да уж понял, — отозвался он, зеркаля чужую улыбку. — Тоже расскажешь чего о себе.