Ведьмы танцуют на рыжую луну

Варвара и Старая вернулись утром — солнце уже показалось из-за горизонта всем своим жарким диском. Валера вернулся тогда же — проводил Лёву до дома, уставшего, с покрасневшими глазами. Лёва скользнул рукой ему под футболку, поскреб ногтем застывшую коркой сперму на его животе, не поцеловал — появился кто-то на дороге — бросил на прощание наглый взгляд и солнечную улыбку. Это оказалось неожиданно легко и ожидаемо сложно — быть с Лёвой. Смеяться над шутками, рассказывать дурацкие истории из универа, делиться, что нравится: природа, осень, «Гравити Фолз» и ириски «Кис-кис», и не нравится: жаркое лето, ранние подъемы и пары по философии. Валера говорил и слушал, и думал-думал-думал о том, сможет ли когда-то рассказать по-настоящему важное? О том, как больно невольно любить и убивать тех, кого любишь? О том, как страшно ощупывать свою душу и гадать, сколько человеческого ещё осталось? Он это он или уже нет? О том, как родная мать боялась его, вернувшегося после «Буревестника», как сбежал из дома и как Старая нашла его и дала новый дом. Сможет он когда-нибудь признаться о важном? О том, что ему нравится, когда Лёва улыбается ему в поцелуй. О том, что Лёва забыл его и этим разбил ему сердце. Варвара отчаянно зевнула — подводка смазалась под глазами грязными пятнами — смерила его внимательным взглядом и хмыкнула: – Что, до третьего свидания не дотерпели? Старая тут же заинтересованно вскинула брови. – Отоспитесь сначала, – буркнул Валера добродушно. Он вообще чувствовал себя непривычно довольным, ненасытная прожорливая утроба сыто дремала, больше не требовала, будто получила то, из-за чего скалила пасть годами. – Тоже верно, — Старая покивала. — Погреешь нам отвара, милый? Мы пока с Варей ополоснемся. Валера кивнул. Баня уже остыла — Валера протопил ее утром, перед тем как окунуться в привычные душные кошмары. Ему бы и самому не мешало помыться, смыть осыпавшуюся уже сперму с живота, но на теле оставался запах Лёвы, и Валера кутался в него, как кутался в одеяло, когда мёрз во сне. Он погрел готовый уже отвар, разлил по кружкам, когда Старая вернулась — быстрее Варвары. — Что Лес? Старая вздохнула: — Тебе обещал помочь в пути, — она встала, подошла к брошенным у порога сумкам, достала что-то и протянула Валере небольшой, с грецкий орех птичий череп. — Мне и Варе защиту. Валера взял в руки череп, тонкая кость была холодной, словно выточенной изо льда. — Будь осторожен, милый. Лес не обещал ему защиту — может, все ещё злился, может, не мог защитить. Помощь в пути — подскажет, куда идти или напротив оградит от нужной дороги? У Леса свои думы и свои мотивы. — Поспи, милый. Странно, что они все ещё не поговорили. Не поделились своими знаниями и сомнениями, словно все что-то толкало под локоть: рано, рано, рано. Отвлекало, сбивало с дороги. Валера кивнул. В комнате нашел черный шнурок, продел птичий череп через глазницу — он криво повис, и — надел на шею. Что ж, посмотрим. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, будто расплавило кости. Валера тяжело опустился на кровать, запутался в тяжёлое зимнее одеяло — пустая кровь забирала сил больше, чем бессонные ночи. Он должен был выпить кого-то в эту луну, Валера знал, что слишком затянул — в спокойные времена, он бы протянул ещё месяц. Но эти дни жрали его силу, и Валера становился все более пустым, все более слабым. Когда-то давно он готовился умереть в свою самую первую луну, как они готовились убить Серпа. Старая поймала его раньше, нашла одинокого и измученного, начертила знаки на рёбрах, поила отварами и кормила заговоренной брусникой из Леса. И Валера пережил одну луну, и другую, пока что-то внутри не изменилось, и убийство пиявцев стало тяжёлой, но не невыносимой ношей. Не неприступной чертой. Мама смотрит глазами испуганной лани. Прижимает сестру к груди так сильно, что вот-вот раздавит. Сестра не плачет. Не хнычет и не причмокивает губами во сне, не шевелит крошечными пухлыми ручками. Тихая, как мертвая. Валера отводит взгляд, будто в чем-то виноват. Будто выпил всю жизнь из маленького тельца и теперь стоит обнаженный своей черной сгнившей душой, раззявив кровавый рот. Отец сидит на диване с газетой неподвижным манекеном, одежда на нем не по-размеру и не по-фигуре, он говорит чужим голосом: — Иди в комнату. И Валера идёт. Он знает, что нужно сделать: нужно собрать вещи и уйти, оставить эту семью, он больше не ее часть, он больше не человек, он что-то отвратительное, как огромный раздувшийся монстр. На кровати сидит сестра. У нее распахнутые голубые глаза и блестящие щеки, как у новенькой пластиковой куклы. Валера смотрит на идеальные жёлтые локоны, на губы бантиком, а потом эти губы размыкаются, обнажая оскаленную пасть, и сестра бросается на него, вгрызается в ногу. Валере больно до слез в глазах, но он не может, не в силах оторвать от себя маленькое тело. Это его сестра. Сестра. За спиной раздается рычание. Хватка на ноге исчезает, Валера стоит посреди леса и черный пёс смотрит на него, в глазах у него — кровь. — Ты, — говорит Валера и идёт за псом по узкой тропе, тропа вытоптана не человеческими ногами — волчьими лапами, кривые ветви деревьев скрипят на ветру, рыжая луна окрашивает их зловещим красным светом. Пёс идёт впереди, и Валера никак не может догнать его, даже если бежит, даже если оборачивается стратилатом. Лес что-то шепчет, но Валера не слышит что. Тропа обрывается у края деревни — та выныривает из тени неожиданно, один шаг и вот уже дома́ неприветливо смотрят черными провалами окон, прячутся за гнилыми заборами, прячут что-то в себе. Вся деревня как на ладони, тихая, словно кладбище, залитая рыжим светом. Пёс ведёт его за собой, и Валеру тащит на невидомом поводке. Калитка висит на одной ржавой петле, ее скрип оглушает в этой могильной тишине — Валера не слышит даже собственного дыхания. Он ступает во двор, крапива царапает обнаженные щиколотки. Дом ощеривается пустым дверным проёмом, из него тянет холодом и плесенью, и удушливо-сладким цветочным ароматом. Валера заходит в дом — синие цветы повсюду, ещё яркие, но уже увядающие, подгнившие лепестки шевелятся, как паучьи лапы. Валера чувствует, как они щекочут кожу, пока идёт сквозь коридор и заходит в комнату. Тело прибито к стене — раскинуты руки, распахнуты ребра, нутро набито травой и цветами. Кровь тягуче извивается под безвольным ногами живой бурой лужей. Вместо серых глаз из черных провалов глазниц на Валеру смотрят яркие синие цветы. Валера смотрит в ответ, рассеяно ведёт взглядом по острым краям ребер, по напряжённым мышцам рук, по загорелой шее с крупным кадыком. Лёва оскаливается ему мертвой улыбкой. Валера чувствует, как умирает внутри все человеческое. Грудь обожгло огнем, Валеру вырвало из сна, как вздергивают тонущего ребенка за шиворот. Воздух хлынул в лёгкие, возвращая в реальность. Солнце слепило из окна яркими бликами. Он не проспал и нескольких часов, но отчаянье и страх из кошмара раздавили усталость, как жука. Валера зажмурился — образ мертвого Лёвы отпечатался в нем, словно что-то выжгло его изнутри. Валера поднялся, потрогал все ещё горячий птичий череп на груди. Этот сон — верный или неверный путь? Увы, Лес никогда не давал простых и прямых ответов. Может было бы по-другому, если бы они дали Лесу то, что он хотел. То, чего он ждал от Старой, от Варвары и от других ведьм. Священной березе нужны были жертвы: не петухи и быки — человеческая кровь и человеческие жизни. Валера вышел на улицу — солнце ударило по глазам и бледной коже, — умылся из бочки. Теплая вода смыла ощущение кошмара, сбила стоявший в носу цветочный запах. Хотелось сорваться, найти Лёву — разбудить сонного и теплого, укутаться в него, прижаться к ногам мерзнувшими стопами, ткнуться носом в шею. Валера подержал в себе это жаркое желание и мотнул головой. Вернувшись в комнату, обнаружил пропущенный от матери. Она регулярно звонила, спрашивала о делах, не сильно вслушиваясь в ответ, словно отбывала самой себе назначенную повинность. Ею двигало чувство вины и, возможно, воспоминания о том Валере, которого она отправляла когда-то в детский лагерь «Буревестник». Валера нажал «перезвонить», отслушал несколько долгих секунд тишины, отсчитал два длинных гудка. — Валера. — Привет, мам. Он всегда чувствовал себя странно, разговаривая с ней, одновременно чужой женщиной и той, кто был ему самым близким человеком двенадцать лет. Ему хотелось то ли прижаться к ней, почувствовать тонкую руку в волосах, то ли разругаться, расплакаться как маленькому ребенку и бросить трубку. Он не был ни в чем перед ней виноват. — Как ты? — приглушенно спросила мама, она явно зажимала телефон между ухом и плечом, на фоне доносился шум. — Прости, я готовлю. — Ничего, — заверил ее Валера. — У меня все хорошо. Мы сейчас в деревне. — О, сейчас самая погода для деревни. Мы бы съездили, мне как раз отпуск дали, да Лиза до дня рождения не хочет из города уезжать. Ты помнишь про ее день рождения? — Конечно. — Ты же приедешь? Лиза очень тебя ждёт. Валера был уверен, что приедет. Откладывал деньги, чтобы набаловать сестру на полгода вперёд, но эти убийства и этот сон. — Да, — всё-таки неуверенно пообещал он. Мама безошибочно считала неуверенность в его голосе. — Обязательно приезжай. Лиза тебя ждет. Валера невольно улыбнулся. Сестра была его маленьким уютным комочком счастья. Пусть мама боялась оставлять их вдвоем наедине, подсознательно не доверяя сыну, их общению она никогда не препятствовала. — Обязательно. Как она? — Подхватила ветрянку! Ума не приложу где, вся ее группа переболела ещё весной. Ходит вся зелёная, довольная, чешется ужасно. Вот как ей объяснить, что потом она будет очень жалеть, если останутся шрамы на щеках. — У меня осталась парочка на животе. — Вот! Ковырял корки, — мама вздохнула. — Как Матильда Адамовна? — Все отлично. Варвара тоже хорошо. Сессию закрыла едва-едва. — Ну это ничего, Варя такая девочка, что не пропадет. Если вы собиретесь приехать вдвоем, предупреди. Вы же у нас остановитесь? — Пока не знаю, может снимем квартиру. — Деньги тратить, — вяло возмутилась мама, но не стала настаивать. Они оба понимали, что так ей будет спокойнее. — Ой, суп убегает. Пока. — Пока. Звонок оборвался, и Валера ещё стоял, прижав телефон к уху, слушал тишину. Разговор всколыхнул не улягшуюся после кошмара тревогу. Он снова потрогал птичий череп. Тот больше не грел, ощущался под пальцами так же, как ощущалась его собственная кожа. Валера быстро переоделся, схватил всегда готовый рюкзак и вышел в коридор. Принцесса спала на его кроссовках. Она осуждающе глянула одним взглядом и недовольно мяукнула, когда он поднял ее. — Прости, — Валера почесал ее за ухом. Принцесса позволила эти мгновения ласки, потом отстранилась и перелезла на кеды Варвары. Жора помахал ему через забор и почесал живот: — Мать отправила за хлебом, — бросил он и зевнул. — Тебе не в ту же сторону? — Нет. — Ясно. Не подрались вчера с городским-то? — Не, — Валера заставил себя беспечно хмыкнуть, Жора кивнул. На продуктовом стояла Кристина. Задумчиво курила, прислонившись поясницей к высоким перилам крыльца, обручальное кольцо сверкнуло в солнечных лучах. — И давно ты куришь? — Валера удивлённо вскинул брови. Кристина нахмурились. — Нашла в кармане, — бросила она. — Даже не знаю откуда. Она потушила сигарету о перила, бросила окурок в урну и брезгливо отряхнула руки. — С женихом поссорилась, — поделилась она. — Перед свадьбой всегда так, — сказал Валера, хотя вообще-то понятия не имел, как бывает перед свадьбой. — Я знаю. Просто… бесит. Варя дома? — Спит. — Да блин, — Кристина вздохнула. — Пойду тогда Оле поплачусь. Ты сегодня в клуб придёшь? Я уезжаю утром. — Скорее всего. — Ну смотри. Валера проводил взглядом худую фигуру. Когда-то он нравился Кристине и она ужасно ревновала его к Варваре, было неловко, но быстро прошло. Все они никогда не были друзьями «не разлей вода», Варя и Валера жили в городе, Оля моталась между родителями и бабушкой, урывками живя то там, то сям. Жора с Костиком были местные. А Пень... Вообще-то Валера понятия не имел, где обитался Пень. Он просто был здесь каждое лето и все. Они не были какой-то постоянной компанией, но каждое лето их дружба становилась нерушимой и рушилась по осени. Валера оторвал взгляд от старой подруги и двинулся к лесу. Этот лес не шептал, лишь обыденно шелестел ветром в макушках деревьев. Тропу найти удалось с трудом. Никто не ходил в Пустое: ни живые, ни мертвые. Валера брел по памяти и внутреннему чутью. Ветки цеплялись за плечи, оставляли тонкие царапины, которые тут же затягивались. Лес скрадывал злые лучи солнца, но прохлада неприятно проходилась по коже. Валера хмыкнул — мир отвергал стратилата всем своим существом. Дорога казалось бесконечной, Валера точно знал, тропа не петляет и леший не морочит ему голову, и все же было что-то не то — то ли с лесом, то с Пустым, ждущим впереди. На тонком повороте тропы Валера замер — носа коснулся запах гниющей плоти, — отодвинул от себя высокие кусты малины. Обломанные ветки едва прикрывали труп василиска — жабье тело со змеиным хвостом едва тронуло разложение, но петушиная голова была вся изъедена червями. Глаз у василиска не было. Жаль, за них бы дорого заплатили на ведьминском рынке. «Нужно узнать, продавал ли кто недавно», — отметил Валера. Происходящее нравилось ему все меньше. Что-то толкнуло его под руку — перешагнуть через труп, пробраться сквозь малинник. Пустое выросло перед ним в один миг, также как и во сне. С теми же домами, не ждущими гостей. Только сейчас мертвую деревню заливало солнце. К горлу подкатил нервный комок. Образ Лёвы, его вырезанных глаз и жуткой ухмылки, встал перед Валерой в полный рост. Померещился тяжёлый цветочный запах. Валера шел к дому из сна. Казалось, вот-вот выступит из тени черный пёс, поведет за собой. Казалось, вот-вот он узнает что-то плохое. Калитка так же пронзительно скрипнула, но дом был пуст. Валера излазил его с упорством ищейки, заглянул в каждую щель. Ничего не было здесь, кроме того, что может быть в старом брошенном доме — обвалившийся дымоход, треснутое надвое блюдце, старое рассохшееся кресло. В погребе на полке среди пустых банок лежала оторванная голова куклы — с голубыми глазами и грязными желтыми локонами. Валера смахнул ее рукой на земляной пол, выбрался наверх. Воздух свистел между сжатыми зубами. Кто-то играл с ним, водил за нос заросшими тропами и старыми кошмарами. Валере чудился чужой насмешливый взгляд, хотелось выбраться из кожи, выломаться стратилатом, вырвать когтями чужие внутренности. Что-то не так было с этой деревней. Мария так сказала, и теперь Валера ей верил. Он вышел во двор и огляделся. Пустое ответило ему пустым молчанием. Валера потянул носом воздух, почуял: затхлость и пыль, дерево и трава, гниль и разложившаяся плоть. Он рванул на запах, перемахнул через уцелевший забор через два дома, развернулся на брошенном огороде. На покосившейся деревянной грядке что-то росло, не синие цветы — белые тонкие грибы и веточки брусники. Брусника прорастала сквозь мертвое тело, грибы кольцами оплетали пальцы и губы. Валера осмотрел лицо — ввалившуюся челюсть и вытекшие глаза. Он знал, кто это. Воздух сгустился, стал невыносимым. Это случилось не сегодня, и не вчера. Это случилось задолго до того, как они приехали в Лисьи ручьи. Он ещё мог узнать тело перед ним, обнаженное и оскверненное. Без обручального кольца на пальце. Кристина была смешная — она росла быстрее всех, была выше Жоры и Эдика, с впалыми щеками и длинным носом. Ее дразнили мальчишки, смеялись девочки из параллели, но Костик лез в драку и с теми, и с другими, и потом полол сорняки в наказание. Валера чувствовал себя хорошо с ними, очень по-человечески, как не чувствовал себя с «Буревестника». Он терпел злое солнце, когда они все вместе валялись на берегу реки, подставляя лучам голые покрасневшие животы. Они запекали картошку в лесу и потом убегали от лесничего. Они дружили, и Валера верил, что это по-настоящему. Конечно, по-настоящему это никогда не было. Валера остервенело сорвал с тела грибы и ягоды. Нашел в развалившемся сарае лопату — железо проело ржавчиной до дыр. Земля была мягкая, словно взбитая. Валера похоронил Кристину так, как сумел. Он потом попросит прийти Старую и напеть над могилой заговоры, чтобы чужая душа успокоилась, а тело не встало безмозглым упырем. Бросив лопату прямо там, Валера принялся тревожно обходить другие дворы. Тела встречали его, увитые цветами или ягодами, или голыми ветвями деревьев. Они все были здесь: шумная Ольга, и болтливый Жора, и вечно хмурый Костик и… Валера ходил от тела к телу, и ему должно было быть больнее, чем было. Ему должно было быть страшнее, чем было. Все его друзья, все, кто рос с ним, воровал яблоки, устраивал розыгрыши по телефону — были мертвы. Все те, кто вчера улыбался ему, предлагал пиво и сигареты, подталкивал под локоть — не были его друзьями. И никто — ни Старая, ни Варвара, ни он сам не заметили этого. Тела закончились, а он продолжал бродить по деревне, заглядывал в огороды и дома, спускался в осыпавшиеся погреба, поднимался на ненадёжные чердаки. Что если он здесь? Что если он тоже здесь? Что если Лёва вернулся из «Буревестника», начал жить свою жизнь и они больше никогда не встретились? Никогда не целовались за клубом, не говорили всю ночь, не улыбались друг другу? Что если Лёва умер раньше, чем Валера смог признаться ему и себе? Умер, потому что кто-то знал о Валере больше его самого. Потому что кто-то обступал Валеру со всех сторон, кружил невидимым кукловодом — мертвая ведьма, мертвая пиявица, мертвые друзья. Что если… Телефон разразился веселой мелодией, и она легла на могильную тишину пугающей неуместностью. Валера ответил на звонок, в динамик испуганно выдохнула Варвара. Он знал, что она скажет: — Лер, — голос ее подвёл, осип, она прокашлялась и продолжила. — Лер. Валера нашел тела и похоронил их, нарушил скрывающую композицию из заговоренных грибов и растений, и маскировка слетела, как шелуха с тех, кто кружил вокруг них, забирая в кольцо. — Что ты видишь? — Жору. Я смотрю на Жору из окна… Это соломенная кукла, Лер. Соломенная кукла с нарисованным лицом. Валера хотел мчаться к Лёве, впиться зубами, почувствовать кровь — настоящую, живую, человеческую. Пожалуйста, пусть это будет человеческая кровь. Гнилая кровь бывшего пиявца, недолжной болезненной ошибки, гадкой ереси. Его Лёвы. Варвара загнанно дышала в трубку. — Я сейчас вернусь, — мягко сказал Валера, утишая свое желание. — Подожди меня.