цемра

Он мастер своего дела, а ещё — они достаточно давно знакомы, чтобы знать, что сработаются. Так Тина себе объясняет. Она доверяет ему всю хореографию, не сомневаясь в его профессионализме. И Дима действительно справляется: работает с усердием не меньшим, чем сама Тина, репетирует днями напролёт и согласовывает с ней каждый нюанс, зная, как она одержима контролем. Её устраивает. От Димы веет свободой и безрассудной молодостью, которой Тина в своё время насладиться не успела, повзрослев на лет десять за мгновение. Он смотрит на неё внимательно и с задором, готовый исполнить любое её указание, и Тине не то что бы льстит, но — приятно и почему бы и нет. Она давно отмела для себя сценарии «однажды и навсегда». В последний раз — три года назад — окончательно. А Дима простой, живой и понятный. С ним можно пофлиртовать, балансируя на грани юмора и серьёзности, можно прикрыть на секунду глаза, когда он гладит её по плечам после изнурительных тренировок, можно не думать и не страдать — этого вполне достаточно. В один из дней они разучивают очередную партию, и репетиция затягивается дольше обычного. Тина раздражена с самого утра, а оттого ноги её не слушаются и мозг не в состоянии согласовывать движения с телом. Возможно, только поэтому она так сильно злится, когда Дима, обычно восхищающийся её талантами, будто невзначай бросает: — Когда мы ставили такую же поддержку в номере с Саниной, у неё получилось практически сразу. Тина поднимает брови и делает шаг в сторону от него. — Да? Так может поедешь лучше потанцуешь с ней? — Это глупо и по-детски, но она зачем-то добавляет: — Поставишь ей хореографию для следующих туров. Если, конечно, её верный пёс позволит. Дима мягко улыбается, наблюдая за её активной жестикуляцией и непонятным потоком сознания. — Тина, я не знаю, в чём дело. Но мы можем это обсудить, либо я могу поехать домой, а ты наконец отдохнёшь. Смена ролей бесит её ещё сильнее всего остального. Это она взрослая и рассудительная, а Дима — бородатый подросток с ветром в голове. — Что нам с тобой обсуждать? Почему у меня не выходит чёртова поддержка? Так я тебе отвечу: потому что день сегодня дурацкий. Дима качает головой и отводит взгляд куда-то в сторону. — Я не про это, — говорит тихо. — А про что? Он молчит, поворачивает к ней голову и, по всей видимости, обдумывает, стоит ли открывать рот. И всё-таки решается: подходит вплотную, смотрит снизу вверх прямо в её глаза. — Знаешь, я тогда тоже не смог перед ней устоять. Его голос нежнее обычного, а смысл сказанного доходит до Тины моментально, и прибивает к месту. Тоже. — О чём ты говоришь? Она пытается, выходит плохо. — Да ладно, Тина. Признайся. Станет легче, я гарантирую. Тина широко раскрывает глаза, совершенно не понимая, как они пришли к подобному разговору. Специально ли он это сделал, случайно, и какого вообще чёрта. И что за самонадеянный тон. Будто он может что-то о ней знать или, боже упаси, давать ей советы. Уставший мозг обрабатывает сложившуюся ситуацию, и Тина заходится искренним смехом. — Ты гарантируешь? — Она передразнивает, повторяя Димину интонацию. В интонациях она профи. Дима вздыхает, стягивает с себя футболку и вытирает ей пот со лба. Тина морщится. — У вас совместные съёмки через пару дней, верно? Ты из-за этого нервничаешь. Он говорит утвердительно, и её кулаки сжимаются от ярости, а ногти больно впиваются в ладони. Тина не знает, что бесит сильнее: то, что Дима позволяет себе подобные заявления, или то, что он, чёрт бы его побрал, не далёк от правды. Ей отчаянно не хочется думать об этом, а тем более — обсуждать с кем-то. У неё просто нет никаких сил. Она молчит. — Можешь не отвечать — твоё право. — Продолжает Дима снисходительно. — Но я думаю тебе стоит принять один простой факт: она никогда не будет твоей. Блять, что? Стук собственного сердца почти оглушает, кровь будто нагревается и закипает, готовая расплавить вены. Тина смотрит на Димино лицо, и оно кажется чужим, незнакомым и пугающим. Она закрывает и открывает глаза, пытаясь прийти в себя, но злость — накопившаяся, разлившаяся по телу и ударившая с размаха в голову — поглощает её целиком. И Тина едва сдерживается, чтобы не снести другую дурную голову — Димину. — Что ты вообще можешь знать? — Выплёвывает она. — Я знаю, что она свела с ума нас обоих. — Он делает паузу, смотрит на Тину внимательно, будто наслаждаясь её состоянием, и добавляет: — Только ей не нужен ни один из нас, Ти-на. Она счастлива в своём стабильном браке. Тина бы точно сорвалась и как минимум потягала Жука за волосы, чтобы стереть с его лица самодовольную экспертную усмешку: просто невероятно, кем он себя возомнил, решив устроить ей сеанс психотерапии. Но последняя его фраза неожиданно веселит её так сильно, что она заходится в припадке смеха. Громкого и почти сумасшедшего: даже слёзы на глазах выступают. Счастлива в браке. Если бы он только знал.

—

Тина чувствует себя героиней плохой мелодрамы начала нулевых: Юля приходит как по расписанию после очередного эфира и уже машинально щёлкает дверным замком изнутри. Тина фиксирует: нет в мире человека более бдительного, чем неверная жена. Она сидит перед зеркалом, собираясь смыть макияж. Юля подходит со спины, опускает руки на её плечи, наклоняется к уху: — Кра-си-ва-я, — растягивает по слогам. Тина плавится. Кожа моментально покрывается мурашками, и плечи опускаются, расслабляются под мягкими поглаживаниями Юлиных пальцев. — Кто бы говорил. В гримёрке как обычно море букетов. Тина не помнит, как давно цветы потеряли для неё своё очарование и превратились в лишний визуальный шум. Однако один аккуратный букет стоит в вазе прямо на трюмо. Девять жёлтых тюльпанов. — Знаешь, что они означают? — Спрашивает Юля, встречаясь с Тиной взглядом в отражении. — Хочешь, чтобы я пропела? Юля закатывает глаза: — О боже, только не это. Нет. Она прижимается теснее, обвивая Тинину шею руками, щекочет щёку кончиком носа: — Они значат: «Твоя посмішка — це сонячне світло». Конечно, Тина улыбается. Где-то на границе сознания маячит тревожная мысль о том, что эта игра опасно, безвозвратно затянулась. Что все их нежные слова и горячие признания обморочным шёпотом — иллюзия и сказка, в любом из финалов которой не прописан счастливый конец. Сердце колотится в груди, в висках и во всём теле. Юля водит пальцами по её подрагивающей шее, и на безымянном нет кольца. Только Тина из раза в раз цепляется взглядом за полоску белой кожи, и знает, что Юля наденет его, как только дверной замок щёлкнет второй раз. И всё-таки Тина позволяет. Она подносит салфетку к губам — хочет смыть помаду — но Юля перехватывает её руку: — Подожди. Не надо. Юля тянет её на себя, вынуждая подняться. Притягивает одной рукой за талию, а губами прижимается к губам. Тина ощущает себя хрупкой и безнадёжно тонущей, когда Юлин язык касается её собственного, и дыхание смешивается, и помада размазывается по их лицам. Жарко и горько. Ей так сильно хочется, чтобы красные следы не смылись с Юлиных губ. Ей так сильно хочется сказать: «Моя». Юля водит руками по её телу, тянет вверх подол платья, касается кончиками ногтей бёдер. И Тина откликается на каждое движение, подхватывает его и продолжает, жмётся теснее и выгибается с присущей ей грацией. Подрагивающими руками она сама стягивает с себя мешающую одежду и откидывает на пол — где-то там уже валяются гордость, независимость и обещанное самой себе не падать так отчаянно. Она отрывается от губ, чтобы вдохнуть, когда чувствует Юлю внутри себя. Пальцы не встречают преграды и скользят легко, мягко и так глубоко, как только возможно. Тина двигается навстречу, насколько позволяет положение, и отпечатывает в памяти всё: ритм Юлиного дыхания, запах её волос, мягкость кожи, влажный звук, с которым Юля погружается в неё и так же медленно выходит. Тина задыхается и вместе с тем — только рядом с ней действительно дышит. Юля переворачивает её одним движением: прижимает спиной к себе, а после — легко надавливает между лопаток, заставляя прогнуться. Живот Тины упирается в спинку стула, и она видит своё лицо в зеркале прямо перед собой. Волосы неаккуратной копной падают на один бок, а помада теперь везде: на подбородке, щеках и скулах. Она смотрит на себя, затем на Юлю, зачарованную созданной ей самой картиной. Юля наклоняется над ней, прижимаясь грудью к спине, и подносит к Тининому лицу правую руку. Тину передёргивает от вида влажных пальцев, которые аккуратно раздвигают её припухшие губы — и проталкиваются в рот. Сдержать всхлип не выходит — Тина и не пытается — она обхватывает губами горячие пальцы, обводит языком каждый и вбирает в себя. — Самая кра-си-ва-я, — повторяет Юля своим убийственным низким голосом, прежде чем вернуть пальцы себе и — обхватить собственными губами, не отводя взгляда от глаз Тины в зеркальном отражении — ярких и насыщенно синих в этот момент. Тина откровенно стонет, зажмуривается и кусает губы, чувствуя на языке собственный вкус. Грудную клетку разрывает от неконтролируемого желания принадлежать, смешанного с чистым осознанием обречённости. Она смотрит на Юлю: Юля знает всё. И Тина знает всё про Юлю. Им нет нужды разговаривать, они просто друг друга чувствуют с самого начала их знакомства (иногда обеим кажется, что с начала времён). И поэтому Тина знает: тяжело не ей одной — Юлю так же выламывает изнутри. Только у неё, на удивление, лучше выходит притворяться. Юля целует её плечи поочерёдно и возвращает руку вниз, собирает пальцами новую влагу. Тина дёргается бёдрами назад и едва не закатывает глаза, когда вновь чувствует, как их тела соединяются. Она хочет видеть, и смотрит в зеркало, прямо в Юлины глаза — почти тонет — и отводит взгляд. Она пытается зафиксировать всё, что наблюдает и чувствует, пока все ощущения с каждым новым толчком собираются и концентрируются в одной точке. Я люблю тебя Я люблю тебя Я люблю тебя Тина не уверена, говорит ли она что-то вслух, потому что разум мутнеет и расплывается, а тело вместе с ним. Но Юля точно слышит: если не её слова, то мысли. Прижимается, целует в шею: — Я с тобой, Тина. Я только с тобой. Тине хочется найти цветы, которые означали бы: «Я знаю, что однажды ты сломаешь моё сердце, и всё же — я дарю его тебе».

—

О свойстве психики запускать защитный механизм, когда мозг не в силах функционировать, Тина, к сожалению, осведомлена лучше, чем ей хотелось бы. И с этим чувством она знакома очень хорошо: будто голову окунают под воду, на секунду достают, давая схватить ртом воздух, и погружают обратно. Она слышит через слово и действительно словно сквозь толщу воды: отдалённо, глухо и сюрреалистично. Щелчок замка. У Юли глаза мокрые. «Тина, послушай...» Её руки дрожат. Их руки. Что-то про Вала. К чёрту его. От одного имени тошнит. «Я приняла решение...» Она понимает мгновенно и одновременно не может понять ничего. «Ты знаешь, что чем дальше, тем больнее...» Шевелиться не выходит даже тогда, когда Юля подходит вплотную, касается щеки и целует в губы. «Не хочу терять тебя...» Дружба. Подружки. Ну конечно. Выйдет ли? «Ты ведь сама говорила, да?..» Она говорит что-то ещё, но Тина совсем не слышит, не чувствует и не реагирует. А потом Юля замолкает. Щелчок замка. Дверь захлопывается, а Тина остаётся стоять на месте не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Тишина вдруг становится оглушающе громкой и давит на виски с почти физически ощутимой силой. Смешавшихся острых и противоречивых эмоций так много, что выловить и обозначить хотя бы одну кажется невозможным. Тина сжимает кулаки, впиваясь в ладони острыми ногтями, и по всем законам физиологии это должно быть больно, но это — ничто по сравнению с другой болью. Той, что отдаётся горячями пульсациями где-то слева под рёбрами. Кажется, там у неё когда-то располагалось сердце. Она видит себя будто со стороны, как если бы смотрела в экран оператора на съёмках клипа. Мир сужается до размеров проклятой гримёрки, и ощущается пугающим безвыходным вакуумом. И Тине действительно некуда и незачем идти. Осознание произошедшего обрушивается на неё по прошествии бесконечно долгих минут борьбы с собственным сошедшим с ума телом: она глубоко вдыхает в попытке унять дрожь, и запах — ненавистно-любимый, завораживающе-тяжёлый — оседает в лёгких и обволакивает внутренности. Блять. Губы, лишённые привычного алого и всё ещё обожжённые недавним — последним — касанием, искривляются в жуткой болезненной усмешке. Так улыбаются сумасшедшие и умирающие, и Тина готова отнести себя сразу и к первым, и ко вторым. Она смеётся громко, зажмуриваясь до мерцающих вспышек на изнанке век, и в этом смехе — одно сплошное отчаяние, ломающее кости и обломками протыкающее качающий кровь орган. Слёзы приходят не сразу, но мгновением позже, и неприятно обжигают щёки солью. Судьба никогда не дарила ей щедрых подарков, зато отбирала драгоценное с неиссякаемым азартом. Тина и не думала ждать чуда: привыкла к такому раскладу и смирилась давно. Только вот ирония: в этот раз фатальностью объяснить треснувшую пополам душу не выйдет. Никаких коварных планов вселенной и предрешённого конца — только логичное последствие принятых решений и совершённых поступков. Она медленно и тяжело поворачивается, встречаясь с собственным взглядом в зеркальном отражении, и смех обращается в крик — острый и безнадёжный. Рука сама тянется и хватает хрустальную вазу с трюмо. Свежие цветы, как и каждую неделю. Звон разлетающегося стекла бьёт по ушам и наверняка разносится по всему павильону, но Тина не в состоянии об этом думать. Последнее, что она видит, прежде, чем упасть на пол без сил, — свои бледно-голубые глаза в отражении кривых зеркальных осколков и кремовые лепестки переломанных роз. «Я помню. Всегда!»

—

Тина смеётся, и Дима ожидаемо смотрит на неё, как на сумасшедшую. Пусть так, думает она. Первый порыв — откровенно эгоистичный — рассказать ему. И желательно в подробностях, описывая детали и то, какая Юля Санина на вкус. Тина представляет, как изменилось бы Димино лицо, и какое удовольствие ей бы это доставило. Она убеждена, что сам Жук именно так и поступил бы на её месте — как и любой мужчина, собственно. К счастью, она не мужчина. Поэтому она успокаивается и выбирает другое. Вряд ли намного более разумное. Но ей так одиноко и холодно, что осуждать саму себя не получается. Она шагает вперёд, кладёт обе ладони на его обнажённую грудь, двигает пальцами, слегка царапая ногтями. Смотрит снизу вверх и улыбается: — Может, мы с тобой могли бы свести с ума друг друга? Как думаешь? Димины глаза загораются моментально. Конечно, ведь Тіні Кароль ніхто не відмовляє. Когда она приподнимается и обводит языком его сухие губы, а потом целует, ей не хочется обманываться. Она не представляет и не пытается найти похожее. Напротив, фокусируется на сильных руках и грубоватых мужских пальцах, на щетине, царапающей её лицо, и запахе одеколона, смешавшемся с запахом пота. Дима старается не меньше, чем на тренировках, и Тина оценивает: выгибается в его руках, стонет чуть громче приличного и царапает его накачанные плечи. Просто, без эвфемизмов и высоких чувств. И правда — почти достаточно.

—

Когда за окнами светает, они лежат на полу зала, и Дима водит пальцами по её ключицам, повернувшись на бок. Он выглядит по-идиотски счастливым и явно довольным собой, одержавшим победу. Это и мило, и смешно, думает Тина. Дивный мужской мир: они чувствуют себя победителями, потому что женщины им это позволяют. А в большинстве случаев и соревнования-то никакого не было. — Только попробуй написать об этом песню, — говорит Тина полусерьёзно. — Я тебя уволю, клянусь.

—

К утру Дима уезжает. А вечером присылает цветы — красные розы. Просто красные и просто розы. Может, разве что, под цвет её помады.