цемра

Солнечные лучи играют с её золотистыми волосами, касаются мягко обнажённых плеч, и Юля убеждена, что все переплетения дорог жизненного пути, как бы хитро ни извивались, непременно привели бы в итоге к этому. Любить Тину как самое естественное из чувств.  Она смеётся заливисто — почти так же, как и поёт, откровенно и громко, с надрывом в звонком голосе. Юля ловит каждый звук, впитывает, и хочет ещё. Хочет слушать и растворяться: в смехе, в пении, даже в её по-особенному чудно сформулированных выражениях. Тине идёт абсолютно всё от алых губ и тонких шпилек до маскулинных образов с неаккуратно завязанным галстуком. Но глядя на неё босую, лежащую на яркой траве в ослепительно белом сарафане, Юля думает, что такая Тина — её любимый вариант. — Вставай, спящая красавица! — Говорит Тина сквозь смех и тянет Юлю за руку, по-детски морщась. Они поднимаются синхронно, одним движением, и почти сталкиваются носами, оказываясь на ногах. Юлю обдаёт сладким цветочным потоком воздуха — её запахом — и Юля улыбается так, что скулы почти сводит. Тина не отстраняется, а напротив, берёт вторую Юлину руку и прижимает бережно к своей груди, смотрит в глаза нежно и вместе с тем игриво — так, как только она умеет. На сердце тепло-тепло, а Тинины губы так отчаянно близко, и Юля вдруг думает, что не сможет теперь написать ни одной грустной песни — только о счастливой любви и ромашках, вплетённых в персиковые локоны. — Хочу поцеловать тебя, — выдыхает Юля негромко, будто ей действительно стоит предупреждать или просить разрешения.  Воздух между их губами искрится. Тина снова заливается смехом своим чарующим, а после отвечает, тоже переходя на полушёпот: — Так целуй. Задержаться на мгновение, чтобы отпечатать в памяти каждое ощущение, а после превратить в ноты и рифмы — Юлино привычное. Солнце греет почти обжигающе, и так же горячо колотится в висках сердце; в контраст утренняя роса холодит обнажённые стопы, и травинки легко щекотят ноги.  У Юли вся осознанная жизнь — нескончаемый творческий полёт, внимание к деталям и особая восприимчивость к внешним раздражителям. Но рядом с Тиной всё острее, сильнее и глубже: будто все органы чувств работают на пределе возможного. Юле даже кажется, что её сердце может не выдержать, не суметь вместить столько чувств, но она уверена: даже если за поцелуем вдруг последует смерть, она не раздумывая на это пойдёт.  Она тянется к губам и почти касается, когда за её спиной вдруг раздаётся сначала щёлкающий звук, а после — её окатывает брызгами холодной воды. Юля вскрикивает от неожиданности, а Тина смеётся, откидывая назад голову. Автоматический полив газона включается на территории всего участка, и уже через несколько секунд мокрыми оказываются они обе. Светлые пряди липнут к Тининому лицу, идеальному, чистому от макияжа, и она даже не пытается увернуться от брызгов, лишь жмурится и не прекращает улыбаться. Юля смотрит на неё и почти захлёбывается от чувств, которым определение одно — любовь и ничего больше. Она делает шаг, не оставляя между телами и сантиметра расстояния, и обхватывает губами влажные губы напротив, уверенно и сильно. Её ноги дрожат, и дрожь распространяется по всему организму тёплыми волнами. Руки выводят беспорядочные узоры на спине Тины, легко царапая сквозь промокшую ткань одежды, и ощущение времени и пространства покидает Юлю окончательно. Она теряется, растворяется и позволяет себе падать, падать, падать ровно до тех пор, пока Тина не отстраняется первой и Юля не слышит её голос: — Юля, открой дверь. Губам резко становится холодно, будто неизвестно откуда взявшийся осенний ветер вдруг сменил тёплое Тинино дыхание. Юля хочет открыть глаза — пытается — и не может. Веки наливаются свинцом, и тьма перед глазами оглушает, затмевает собой всё.  — Что? Шевелить губами выходит, но слабо. Она почти шепчет, перепуганная и сбитая с толку. — Юля, пожалуйста.  Ещё одна попытка увидеть не заканчивается успехом, а голос Тины меняется, грубеет и хрипнет, и едва ли походит на её привычно-мелодичный. — Юля, открой дверь, я прошу тебя. Глаза вдруг открываются сами, и Юля цепенеет, окутанная густым туманом. Силуэт Тины видится в нескольких метрах перед ней, нечёткий и размытый, но нет ни лужайки, ни сада, ни запаха роз. Хочется закричать, хочется затрясти головой и прогнать морок, но бессмысленно: Тина медленно исчезает среди серого тумана, и не остаётся ничего. Юля падает, падает, падает. // Муж бесконечно наклоняется к её уху и шепчет что-то о нелюбви к официальным костюмам, поправляя на себе пиджак, который и правда совершенно не соответствует его привычному стилю. Юлю раздражают его хаотичные движения, общий фоновый шум и её собственное дурацкое платье – несомненно, красивое, но слишком плотное, с острыми красными пайетками, царапающими кожу.  Валу почти успешно удаётся делать вид, что он наслаждается мероприятием. Хотя Юля знает, что ему, вероятно, ещё более некомфортно, чем ей самой.  Они сидят слишком близко к сцене, за одним из столиков для VIP-гостей, и Юля с куда большим удовольствием провела бы несколько часов, отыгрывая концерт, вместо того, чтобы изо всех сил стараться держать осанку и убеждать себя, что вписывается в это светское общество женщин в изящных платьях и мужчин в строгих костюмах. Об афтэ-пати Юля думает с ужасом и мысленно прикидывает, как им с Валом ускользнуть незамеченными. Благо, страсть к затворничеству они с мужем делят на двоих. К шампанскому они не притрагиваются: для Вала подобные напитки – ниже его достоинства, а Юле – нельзя мешать. Как только она думает о том, что с радостью бы опрокинула в себя оба бокала и за себя, и за мужа, телефон, лежащий на столике экраном вниз, дважды вибрирует: будильник. Потянуться за клатчем, осторожно достать наполовину пустой блистер и проглотить таблетку Юле удаётся незаметно для чужих глаз. Она отодвигает нетронутые бокалы подальше и делает несколько глотков негазированной воды. Юля не может объективно оценить, становится ли ей легче: тревожность – мерзкая, липкая, не отпускающая её, кажется, на протяжении десятка лет, – плотно срослась с её личностью, не оставляя веры в возможность полного исцеления. Но с лекарствами верить немного проще, и Юля внимательно прислушивается к себе, отмечая каждое едва заметное изменение в голове и теле. И действительно: сердце слегка успокаивается и выравнивает ритм, кончики пальцев перестают нервно дрожать, а размеренно дышать под мысленный счёт снова становится возможным. К моменту, когда ведущие объявляют выход на сцену Тины Кароль, Юля чувствует, что её состояние почти близко к адекватному. А в следующую минуту она видит Тину, и больше не может думать ни о чём другом. Тина Кароль не выходит на сцену – она выплывает. Так, будто ставит себе целью продемонстрировать остальным артистам, наблюдающим из зрительного зала, что сцена только для неё одной создана и ей одной предназначена. Юля убеждена, что часть присутствующих и добровольно согласилась бы стать хоть пылью под ногами этой женщины: лишь бы поближе к ней.  По крайней мере, сама Юля готова упасть ей в ноги, как только Тина поворачивается лицом к залу, улыбается зрителям уголками губ и томно прикрывает глаза, вступая. Песня, медленная и спокойная, мягко ласкает слух и погружает в приятный транс. В таком платье, в тон с декорациями за спиной, любая бы слилась с ними и затерялась, но не Тина. Тине всё на руку и всё к лицу: она сияет так естественно, будто это даже не требует от неё усилий, будто она – и есть сцена.  Юля смотрит зачарованно, боясь вдохнуть слишком громко. И даже Вал, сидящий рядом, перестаёт шевелиться. В горле пересыхает, когда Тина приоткрывает глаза, томно глядя в центр зала и одновременно словно в никуда.  А затем вновь зажмуривается и берёт высокую ноту.  Шаг, шаг. Влажные ладони сами собой сцепляются в замок, а подбородок приподнимается, тянется вперёд, навстречу к ней. Юля забывает моргать, а глаза едва ли не наполняются слезами от восторга. В какое-то мгновение ей кажется, что их взгляды сталкиваются, окружающие краски меркнут, а люди исчезают, и Тина смотрит на неё одну, позволяя на долю секунды окунуться в светло-синюю глубину своей вечной печали. Юля сглатывает, готовая поклясться, что чувствует, как нечто едва ли осязаемое — энергия непоколебимой уверенности и стойкости — передаётся от женщины на сцене ей. Передаётся через прямой взгляд голубых глаз, через ласкающие слух вибрации голосовых связок, растекается мягкими волнами по телу, заставляя выпрямить плечи и вдохнуть полной грудью; сбивает сердечный ритм, чтобы через мгновение выровнять его до размеренных глухих ударов. Юля растворяется в моменте, отпечатывает его в сознании и отказывается отпускать, неосознанно замирая на месте до самого конца выступления.  Морок спадает не сразу: прийти в себя окончательно выходит только тогда, когда Вал резко одёргивает её за плечо, сообщая, что их мучения закончились. – Вставай, спящая красавица! – Смеётся он, забирая её клатч и галантно протягивая руку. – Нам ещё нужно успеть сбежать с продолжения банкета. В потоке людей, спешащих на выход из зала, Юля отчаянно ищет взглядом копну персиковых волос, лихорадочно придумывая повод задержаться и, возможно, даже преодолеть страх и подойти поздороваться.  Но муж настойчиво тянет её за руку, и тревога возвращается с новой силой, и Юля не находит нужных слов. // Идея рождается мгновенно, одной яркой вспышкой в голове, и это вовсе неудивительно: Юля мечтала о чём-то подобном долгие годы, если не с самого детства. Ей даже не кажется пугающей мысль о роли главной и единственной организаторки и о всей ответственности, которую впервые придётся взять лично на себя. Картинка в голове рисуется сама собой: нежные цвета, тонкая ткань нарядов и изящные полупрозрачные декорации. Она улыбается самой себе, ослеплённая собственным воображением и вдохновлённая собственной решительностью, и останавливается посреди улицы, чтобы достать телефон и поскорее поделиться... с кем? Пальцы замирают над экраном со списком диалогов в мэссенджере, и Юля соврала бы, если бы сказала, что не знает, кому хочет написать в первую очередь. Тина. Диалог, последнее сообщение в котором отправлено несколько недель назад, давно бы затерялся среди десятков остальных, не будь он закреплён сверху экрана. Юля смотрит на него несколько секунд, мысленно убеждая себя, что писать рано, что на воплощение плана потребуется ещё долгое время и это просто глупо. Но желание такое острое, а опасение испугаться и передумать такое сильное, что она всё-таки решается написать пару коротких строк, будто давая обещание, которое не посмеет нарушить. Я збираюся поїхати в тур Україною. Сольний.  // — Однозначно нет. Он реагирует так резко отрицательно, что Юля, ошеломлённая, немеет на мгновение. Они стоят посреди гостиной — просторной, уютной и светлой, и — абсолютно чужой. Назвать это место домом никак не получается и вряд ли когда-то получится. Из всего потока хаотичных мыслей, разрывающих голову, Юля почему-то цепляется за эту. Вал не кричит: знает, что теперь это небезопасно; чувствует, что теперь повышенный на несколько тонов голос может стоить ему слишком многого. Однако контролировать язык тела всё же выходит слабо: Юля наблюдает за его нервно сжимающимися в кулаки руками, смотрит в раскрасневшееся лицо и ловит расфокусированный взгляд тёмных глаз — испуганный и раздражённый.  — Это нечестно по отношению к коллективу. — Спокойно, как ему, видимо, кажется, говорит Вал, глядя на жену сверху вниз. — Это наша общая работа, наши песни. Мы выступаем либо вместе, либо никак.  У Юли кровь закипает моментально. — Мои песни.  Вал хмыкает, и его лицо искривляется в идиотской усмешке. И эта картина настолько болезненно знакомая, что ему даже говорить ничего не требуется: Юля слышит его мысли с поразительной чёткостью.  Ну какие твои, глупенькая. Без меня ты бы и половины нынешнего успеха не добилась. Они оба знают, что дело не в коллективе: Юля почти уверена, что ребятам абсолютно всё равно. Дело в контроле, которым её муж всегда был одержим, и который в последние годы постепенно, но безвозвратно ускользает сквозь его сжатые пальцы. В его глазах Юля видит страх не за судьбу группы и даже не за неё саму.  Это страх лишиться влияния и статуса единственного возможного авторитета в её, Юлиной, жизни. Я же ради нас стараюсь.  Могла бы и поблагодарить за то, что я тебя от всех сложностей уберегаю. Он подходит ближе к Юле, выражение лица меняется на почти ласковое. Зачем-то убирает прядь волос с её лба и спрашивает со странной улыбкой: — Дай угадаю: это она тебя надоумила? — Кто «она»? — Ну, как «кто»? Тина, конечно.  Юля делает шаг назад автоматически, и злость накрывает её с новой силой. Она смотрит на мужа прямо, с нескрываемым раздражением, а сердце в груди разгоняется до пугающего ритма.  Она вдруг улыбается, злобно и некрасиво, практически копируя его снисходительное, насмешливое выражение лица, и снова шагает вперёд, почти упираясь в его грудь. — В твоей голове до сих пор совершенно не укладывается мысль о том, что я могу хотеть чего-то сама, правда?  Вал молчит, изо всех сил стараясь сдержаться, а Юля думает, что только обстоятельства, в которых они оказались, заставляют его сдерживаться, а по факту ни черта он не изменился. Ей неожиданно становится приятно от осознания его незавидного положения: так сильно боится потерять её, не осознавая до конца, что, на самом деле, уже потерял. — Я в наставниках не нуждаюсь. И в советах тоже. Разговор закончен. Вал не успевает сформулировать ответ. Юля тут же разворачивается и скрывается в ванной, щёлкая замком изнутри.  // Слёзы, которые до этого вполне успешно получалось сдерживать, обжигают щёки, как только Юля хлопает дверью. Ладони горят, и всё тело ощущается таким неприятно горячим, будто за несколько минут температура поднялась на пару градусов. Юля умывается холодной водой и позволяет каплям стекать по лицу и шее, остужая тело и разум. Она ловит собственный взгляд в зеркале и долго всматривается в своё лицо, стараясь восстановить дыхание под мысленный счёт.  Чёртов идиот. Он ведь даже не понял, что Юля не разрешения у него спрашивает, а делится планами, рассчитывая на поддержку, как это принято у близких людей.  Эта мысль такая не новая, что Юля обессиленно усмехается сквозь слёзы: можно подумать, раньше муж окружал её заботой и поддерживал во всех начинаниях.  Джаз? Ну как ты себе это представляешь? Да и кто это будет слушать? Текст слишком нагруженный, никто даже не поймёт, что ты хотела сказать. Надо переписать. Я соглашусь только при условии, что буду присутствовать на каждой репетиции. Но все эти твои танцы — идиотская затея. Воспоминания, практически дословные, накрывают одним сплошным потоком. Все эти жестокие, лишённые эмоций слова звучат в Юлиной голове его твёрдым уверенным голосом, не терпящим возражений, и давят на виски.  В полке за зеркалом Юля находит знакомый блистер с двумя оставшимися таблетками, и высыпает на ладонь обе. Катастрофы не случится, а остановить стук в висках поможет. Она опускается на пол, на прохладную плитку, и прислоняется спиной к стене, прикрывая глаза.  Нет, Вал абсолютно такой же, каким был всегда.  Ситуация не изменилась (Юле не впервой закрываться в одной из комнат и гонять в голове беспокойные мысли, пока муж спокойно занимается своими делами, ожидая, когда Юля «придёт в себя и успокоится»); изменилось разве что Юлино восприятие. Частые длительные разлуки в последние годы, конечно, сделали своё дело: Юля перестала трижды думать перед тем, как озвучить Валу любые свои мысли, перестала предугадывать наперёд его реакции и просчитывать, когда стоит закрыть рот. Наверное, Юля перестала бояться.  Если ты этого хочешь, соглашайся и не бойся. А я буду рядом. Может, даже выйду вместе с тобой на паркет? Знаешь, твои тексты — это настоящее сокровище. В них так много тебя, и это делает их особенными. Ты особенная. Если честно, это ты меня вдохновила. Ты так давно мечтала о джазе... Что скажешь? Голос в её голове меняется незаметно, и Юля непроизвольно улыбается тому, насколько отчётливо помнит и эти слова тоже. И нет, Вал не прав, если думает, что Тина — просто другой авторитетный взрослый, в котором так нуждается маленькая несмышлёная Юля. Тина всего лишь увидела в ней личность, взрослую независимую женщину, со своими желаниями и собственным мнением. И Тина её такой приняла.  И восприятие действительно изменилось, ведь раньше Юля пугалась этих мысленных сравнений, которые посещали её не раз.  Теперь же она будто готово признаться себе в самом пугающем. Это не про «Вал или Тина», это про «Вал или Я». Очень вовремя, словно неслучайно, в кармане джинсов коротко вибрирует телефон. Юля проводит по экрану и читает запоздалый ответ на своё последнее сообщение: Вау, нарешті! Коли буде потрібна допомога, я поряд, ти знаєш. Цілую тебе!  Юля дважды кликает по сообщению, оставляя реакцию, и снова прикрывает глаза. Стук в голове действительно прекращается.  // — Юля, открой дверь, я прошу тебя! Она слышит приглушённо, будто издалека, а в следующую секунду открывает глаза, чувствуя, как кто-то приподнимает её голову за подбородок влажными руками. — Чёрт возьми, слава богу! Юля несколько раз моргает, прежде чем чётко распознаёт перед собой лицо Вала — бледное, перепуганное, будто призрака увидел. Он сидит перед ней на полу, дверь в ванную открыта, а дверная ручка вывернута в противоположную сторону. Сознание, сонное и спутанное, постепенно возвращается, и Юля неожиданно для самой себя смеётся: — Ты что, замок сломал? Я просто заснула. Вал цокает, подавая ей руку. Провожает до спальни, наблюдает, как она переодевается и нерешительно говорит, уже стоя в дверях:  — Если хочешь, делай, что запланировала. Я не помогу, но мешать не буду. Юля кивает, укладываясь в кровать. // Когда музыканты берут первые ноты, когда начинается вступление их особенной единственной песни, Юля смотрит вверх, запрокинув голову, и едва сдерживает слёзы. Её небесное платье развивается от минимального движения воздуха, софиты ослепляют, и всё тело накрывает дрожь.  В эту секунду, когда зал на мгновение замирает, прежде чем взорваться криками и бурными овациями, Юля яснее, чем когда-либо ощущает, что её мечта сбылась. От количества нахлынувших эмоций она едва стоит на ногах, а когда опускает голову, поворачивается и ловит взгляд Тины, идущей к ней навстречу в белом платье, то больше не может думать ни о чём другом. Тина Кароль не выходит на сцену – она выплывает. Она не смотрит в зал, не смотрит на музыкантов, не машет кричащей толпе. Она цепляется за Юлин взгляд, видит только её и идёт к ней. Она ничего не говорит, позволяя Юле самостоятельно представить её так, как посчитает нужным; она мягко почти ныряет в объятья дрожащих Юлиных рук, и Юля понимает, что дрожат они обе.  Тина молчит, прижимаясь щекой к щеке, и собирается тут же отстраниться, соблюдая правила приличия. Но Юля вдруг прижимает её сильнее к себе, касается губами мочки уха и произносит то, что первым приходит на ум (то, в чём нет никаких сомнений): — Я тебя люблю. // Юля перехватывает её за запястье, осторожно протягивая через темноту коридора, в самый разгар послеконцертной эйфории, когда вся команда громко обменивается впечатлениями и душит друг друга в радостных объятьях.  Она толкает дверь в гримёрку и, затягивая Тину за собой, щёлкает замком изнутри.  Нормально дышать едва выходит. Юля прижимается спиной к двери, стараясь восстановить дыхание, и улыбается так, что сводит скулы.  Тина смотрит на неё настолько восхищённо и тепло, что Юля, несмотря на всё, что между ними было, смущается до невозможности.  — Что? — Спрашивает Юля в попытке отвлечь внимание от своих пунцовых щёк. — Ты невероятная. Юлю с ума сводит простота и искренность, с которой Тина говорит подобные вещи. Она бы и сама хотела уметь так. Но решительность приходит к ней с такой же невероятной скоростью, с которой и исчезает. Юля молчит, всё ещё идиотски улыбаясь, и вдыхает через раз. Тина ей помогает: — Ты не хочешь праздновать вместе с ребятами? — Сейчас не хочу.  — А чего ты сейчас хочешь?  Из открытой деревянной форточки в помещение проникают тёплые потоки воздуха, которые едва ли можно назвать ветром. Лёгкая ткань белого платья, которое Тина так и не переодела, подрагивает на плечах, и в этот момент Тина особенно похожа то ли на ангела, спустившегося с небес, то ли на невесту.  Юля глубоко вдыхает и, вопреки всякому здравому смыслу, чувствует запах свежих роз — живых, нетронутых, только распустившихся в роскошном саду.  Наверное, Юля перестала бояться.  — Хочу поцеловать тебя, — выдыхает Юля негромко, поражаясь тому, насколько приятно говорить это вслух. Воздух между ними нагревается до аномальных градусов. Тина делает шаг вперёд, глядя прямо в глаза, легко касается кончиков Юлиных пальцев своими, и шепчет почти в губы: — Так целуй.