цемра

Рука, обнимавшая её со спины, медленно и осторожно выскальзывает, но попытка не разбудить проваливается: Тина уже не спит. Открывать глаза совершенно не хочется, и она притворяется спящей ещё некоторое время. Когда матрас прогибается под весом человеческого тела и возвращается в исходное положение, Тина ощущает холод скорее метафорически, чем на самом деле. Вот бы уметь нормально спать, и хоть один чёртов раз избежать проживания этого до омерзения шаблонного утреннего сценария. Она слышит аккуратные шаги, затем звуки льющейся воды, а после — шуршание одежды. Тина беззвучно приподнимается и садится на кровати, прислоняясь к изголовью. Человек напротив стоит к ней спиной, нервно пытаясь застегнуть на себе джинсы. Тина отмечает подрагивающие пальцы и напряжённые плечи, проходится взглядом по всё ещё обнажённой спине. Едва заметные красноватые полосы на лопатках и рёбрах — следы её собственных ногтей — как визуальное подтверждение произошедшего ночью. Снова. В грудной клетке так отвратительно ноет, что хочется подойти и — впиться когтями в эту чёртову спину, водить по ней долго и с силой, оставляя отметины, которые точно не пройдут так просто, а отпечатаются на теле вечными шрамами, её личным изящным почерком. Чтобы любой, кто это тело увидит, даже не смел касаться. Чтобы любой, кто увидит, знал: только Тине самими звёздами предначертано этим телом владеть. К горлу подступает тошнота: то ли от осознания тупой безнадёжной банальности ситуации, то ли — от собственных ужасных мыслей, дошедших до такого нездорового абсурда, что, даже не будучи произнесёнными вслух, отрезают все пути к чему-то хоть сколько-нибудь нормальному. Можно было остановиться за несколько шагов до, можно — нужно! — было сдержаться, можно было сделать другой выбор и сохранить те крупицы настоящего и правильного, с которых всё начиналось. Теперь Тина не знает, было ли хоть что-то настоящее между ними. И как избавиться от мерзкого чувства, будто кожу режут ржавым лезвием канцелярского ножа, — не знает тоже. // — Может, тебе помочь? Это должно звучать грубо, с издёвкой: Тине очень хочется, чтобы это было так. Но голос предательски ломается, слова выходят из горла с жалким хрипом — очевидным предзнаменованием истерики, и Тина мысленно бьёт себя по щекам за собственную слабость. Она больше не может ответить себе на вопрос, есть ли во всём этом хоть капля любви, или — одна лишь сумасшедшая зависимость, когда желанный кайф становится реальностью на несколько жалких часов, а после тебя ломает так, что становится в разы хуже, чем до. Юля молча поворачивается на голос, и лицо её бледнее мела. Уж лучше бы ты кричала. Сначала Тине кажется, что если задеть, уколоть поострее, убедиться, что Юле так же невыносимо плохо, — станет чуточку проще переживать собственное отчаяние. Но тупая боль, разделённая на двоих, не ощущается легче. Юля всегда молчит. У Юли нет ответов ни на один из вопросов, нет оправданий и обнадёживающих обещаний тоже нет. Разве что только одно: когда Тина позовёт её, она вновь придёт. Всегда приходит. Она вздыхает так, будто это физически больно, обходит кровать, приближаясь к Тине и избегая прямого взгляда в глаза. На секунду разжимает губы, будто собираясь что-то сказать, но в итоге не говорит ничего. Вместо слов она целует Тину в лоб, прижимаясь губами всего на мгновение. Я тебя тоже, я тебя тоже. Тина знает, что через секунду начнёт рыдать. Знает, что вот-вот все внутренние предохранители сорвутся, и она закричит, и перейдёт на грубые, ужасные слова, о которых люди в последствии жалеют. Она знает, что снова пошлёт Юлю ко всем чертям и скажет больше никогда не приезжать. Знает, что снова будет умолять её остаться. // Юля уходит, не прощаясь.