Оскал

— А это откуда? — Ваня не очень-то вежливо тыкает Мирона в разбитый и заклеенный пластырем нос. Тот шипит и шутливо бьёт по чужой руке. Ване можно, он давний друг. У Мирона с ним странные отношения — видеться, списываться максимально нечасто, а потом в компании друг друга вести себя так, будто они соседи по лестничной клетке. Ваня приехал повидаться в город, а Мирон в этот самый город тащился с шести утра в свой законный выходной. Что только не сделаешь, чтобы не торчать в четырёх стенах. — Вчера от ученика досталось, — пожимает плечами, будто ничего такого в этом нет. — Ты хотел сказать, от зэка? — вежливое уточнение. Ваня крутил в руках пакетик с сахаром, постоянно отвлекая внимание Мирона этим. — Была бы разница. Утро в кафе. В зале практически никого не было, персонал досыпал свои последние минуты перед обеденным наплывом. Ваня приподнимает брови, ожидая какого-то пояснения. Мирон вздыхает, начиная рассказ. *** Его практически сразу отвели медпункт. Уроки, естественно, отменили. Помимо разбитого носа и наживание себе врагов, Мирон также понимал, что последствия не заставят себя долго ждать. Нос подлатали, наклеили пластырь и дали стакан воды, на всякий случай плюхнув туда таблетку седативного. Что происходило после, в том же самом классе или уже конкретно в охраняемой зоне, он не знал. Надежда была только на Славика, который по старой привычке слишком много треплется. Мирон почему-то не ощущал страха или необходимости подписать увольнение по собственному желанию и свалить куда подальше. Интерес вызывал тот взгляд Хинтера и его конкретное бездействие, пока другие усиленно пытались оттащить Бакулина от решётки. Это был страх? Растерянность? Равнодушие? Или же молчаливое согласие с нападающим? Мирону очень хотелось выяснить это лично. *** На следующий день ему устроили взбучку. «Да как Вы могли допустить такое?» «Мирон Янович, мы за Вас все переживали...» «Вам не стоило...» «Вы нарушили правила...» «Метр. Метр! От решётки по инструкции» С утра было приятным удивлением обнаружить, что лицо опухло и вокруг носа расцвели синяки. И вот с таким несчастным видом он и выслушивал предостережения и постоянно повторяющееся «метр, Мирон Янович»; сперва от наспех собранной комиссии по этому вопросу, затем от заведующего корпусом, а потом и от коллег и даже от охранников. Всем было какое-то дело до его носа и безопасности. Мирон сперва подумал, что всё идёт к увольнению, но почему-то никто даже не заикнулся об этом. Хотя все доказательства на лицо: правила нарушены, зэк спровоцирован легко брошенной фразой. Причём так легко, что Мирон сам опешил сперва, видимо, поэтому и пропустил удар. Нарушив собственные предостережения, он решил оставить Хинтера после урока. — Выглядите неважно, — заключает тот. Весь урок до этого он молчал. — Знаю. — Почему не взяли больничный? — логичный вопрос. Хинтер сидел перед ним на первой парте, привычно сложив руки в замок. — Меня одолевает интерес, — признание сходу. Почему-то с ним о дистанции помнится хорошо. Если говорить о «положенном метре», — Ты сидел очень спокойно вчера. Тяжелый вздох. Хинтер сперва опускает взгляд, затем поднимает. Мирон постоянно забывает о том, насколько его лицо сейчас притягивает взгляд. — Злитесь? — Нисколько. Вообщем-то, ты не обязан был. Для меня было удивлением то, как другие среагировали, — у Мирона спокойный ровный тон, но Хинтер всё равно выглядел так, будто его отчитывают. — Он и до этого на вас зуб точил. Обзывал по всякому, — говорит он, пока большим пальцем обводит обложку тетради. Хочет показать в ней что-то новое, не зря весь урок сидел опустив голову. Сегодня Мирон не настроен на это совершенно. — Как? — Губастой шлюхой. Мирон издаёт звук, похожий на усмешку. Немного в нос, поэтому больше похоже на бульканье. Судя по всему, эти слова у Хинтера не вырвались случайно. Он ответил так спокойно, будто они говорят сейчас об оценках. — Ладно. Я понял. Ты можешь и-... — У меня давно руки чешутся его заткнуть, — кулаки сжимает, шумно выдыхая через нос. Дело пахнет жаренным. Мирон придвигается чуть ближе, наклоняясь через стол. — Я не хочу, чтобы ты сделал что-нибудь глупое. Ты должен сперва подумать о последствиях. — Не буду, — скомкано, — Подумаю. Я пойду? Утвердительный кивок, и Хинтер уходит. Ничего хорошего это не предвещает. *** Если трогать ушиб, то он будет болеть. Мирон делает это постоянно, когда подходит к зеркалу, будто проверяя зажил или нет. За два дня отёк спал, но «выразительность» лица никуда ещё не делась. — Прекрасно выглядите, Мирон Янович! — Слава плюхается рядом (буквально ноль личного пространства), сует сигарету в рот и быстро поджигает. За несколько лет работы здесь это, наверное, его самый выдающийся навык. — Заткнись, — Мирон уже докурил, но от предложенной второй сигареты не отказывается, — Рассказывай всё, что было после. — Да там по хуйне. Однако бойкий этот Бабан. И нихуя не ласковый. — Бабан? — Бакулин твой. Запоминай хоть, полезная информация, — Мирон утвердительно кивает, чтобы Слава продолжил рассказывать, — Ничего там такого не было. Скрутили, когда мужики прибежали. Всех разогнали, да они и не сопротивлялись особо. О! Прикинь, Лёха валыну достал и начал угрожать, а мы, ну, только в самом крайнем случае, знаешь... Нам не положено, короче. Это для вида всё. Пришлось ещё и его успокаивать, пока он дырок не наделал в детишках. Мирон только усмехается. — А Бакулину что будет? — Сперва изолятор. Посидит, подумает денёк другой. А дальше уже не моего ума дело. Там старший будет разбираться. Тягомотина такая: менты, суды, допросы, — пожимает плечами, — А что, уже зубок на него точишь? Мирон голову откидывает, спиной и затылком прижимаясь к стене. — Увы, не я. *** — А где Хинтер? — на следующий день решил поинтересовался Мирон у учительницы истории, миловидной, но строгой женщины с принципами. Пластырь надоел, давил на переносицу. Первые три скучных урока он бы с ним уже не вынес. — Слышала, что в изоляторе. — Чего? — Похоже, что за драку. Подслушала разговор охранников. Ночью ещё забрали... А что? Мирон мотает головой в ответ, мол, ерунда, а на деле вляпался, пиздец. Что он должен чувствовать по этому поводу? Как преподаватель — разочарование. Перспективный, относительно других, ученик так легко подставил свою жизнь под удар в очередной раз. Как человек — вину. За то, что каким-то образом спровоцировал его на это. Но чем думал сам Хинтер, когда Мирон его заранее предостерег от этого? Какие последствия не учёл или вообще не успел о них подумать? Или вовсе не хотел думать, пока месил ебло этого самодовольного индюка за то, что он посмел раскрыть рот в сторону его преподавателя? Весь день проходит в каком-то полусне. Мирон думал, прокручивал в голове возможные варианты как и почему всё произошло. Может историчка вообще ошиблась и всё дело не в драке? Тогда в голову приходили варианты похуже. Банчил? Агрессия в сторону надзирателей? Нарушение режима? Кое-как отболтав последние три урока, Мирон напоследок забегает в вентиляционную перекурить перед дорогой домой. Ещё раз подумать. Голова ватная. Он не предполагал, что, работая здесь, будет за кого-то переживать, думать о ком-то чаще, чем о зарплате и о том, что бы приготовить на ужин. И вина, да, пиздецки прилипчивая штука. — Тяжёлый день? — привычно веселый Слава куда-то растерял всю свою весёлость. Усталый взгляд, спина ссутулена чуть сильнее обычного. Закуривает стоя. — Ага, — прокашливаясь отвечает Мирон. Коленка тревожно и одиноко отбивала свой ритм, — Что с Хинтером стряслось? — Уже знаешь, да? А... Его же не было на уроке. Заметил, наверное, — видно, что это не то, о чём сейчас Слава хотел говорить, но всё равно, видимо, из уважения продолжал, — Да подрался он. Как только Бабан отмотал своё в изоляторе, так тот сразу на него и набросился. Отделал знатно, нечего и говорить. — Была какая-то причина? — Мирон не сбавлял обороты, но Слава даже не заметил этого. Видимо, из-за усталости и растерянности голос казался спокойным. — Слушай, они пиздятся каждый день. На некоторое закрываем глаза, сам понимаешь... Хуйня, короче. Несерьёзно сцепились, не стоит внимания. И уж в причине-то никто разбираться не хочет. Я почти уверен, что внутренние какие-то тёрки. Скучно им, короче. — Понятно. Мирон старательно пытается расслабить мышцы лица, потому что от напряжения уже переносица пульсирует и ноет. — И что потом будет? Слава сплёвывает в угол, чешет нос. — Да не знаю я. Обоим ещё пару месяцев накинут, возможно. Слава с безразличием смотрит себе под ноги, Мирон не сводит с него напряженного взгляда. Странно, что эта ситуация загнала его в тупик, когда он ощущает себя абсолютно беспомощным. Это его, Хинтера, выбор. Мирон предупреждал, тот не послушал. Откуда тогда волнение? В своей борьбе за справедливое отношение ко всем и за правду, Мирон запутался и утонул в своих по-настоящему уёбищных чувствах. Уёбищные они, потому что непонятны. Отлично выдержал лицо, что сказать. Он оглядывает Славу с ног до головы ещё раз. Недолго мечется в сомнениях, муки выбора вообще отсутствуют. Отчаянный шаг, в топку чувства. — Ты сегодня до восьми? — Ага, — незаинтересованно отвечает, не поднимая головы. Ещё бы. Если бы на сутках, то тут бы не торчали. — Поехали к тебе. Через секунду Мирон ловит на себе вмиг оживший взгляд, не исключающий толику удивления и недоверия. *** Мирон просыпает посреди ночи, лёжа на животе. Толстое одеяло лишь слегка было накинуто на нижнюю часть тела. Всё остальное загрёб себе Слава. Пить хотелось ужасно. За окном настоящий снегопад и абсолютная тишина. Электронные часы на тумбочке показывали два часа ночи. Мирон совсем недавно привык не верить темноте за окном, а всегда сверять с часами. Полярные ночи в самом разгаре. Мирон спускается вниз, ориентируясь только на приглушенный свет с кухни. У Славы небольшой домик на окраине посёлка. Здесь он родился, вырос, пошёл в школу и далее, далее, далее... Дорос в итоге до надзирателя в тюрьме для малолеток, чем не спешил хвастаться. Больше говорил про комп, про огород, про кота, про бывшую свою. Мирон вскоре не вынес этой пустой болтовни и полез первым. Славик был и не против, для него это, наверное, логичное завершение. Нужно было отвлечься, когда голова и без того пустая. Мирон наливает себе стакан воды. Кошак вьётся под ногами, еду выпрашивает. Со стороны гостиной кто-то шаркает. Точно. Больная мать Славы. Она наверняка слышала, как её сын трахает другого мужика. Заходя в кухню, она смеряет Мирона удивленным взглядом; затем с ног до головы осматривает, фыркает. Сама себе на уме, как и Слава, только менее болтливая. Как ни в чем не бывало делает себе чай, не обращая внимание ни на кота, ни на гостя. Мирону хочется уйти. Убежать. Бросает совершенно ненужное «доброй ночи» и уходит в коридор, где оставил все свои вещи. Быстро одевается и выходит на мороз. Идя домой, он понимает, что в голове по-прежнему пусто. Ничего не прояснилось. Только чувства подальше заткнуты, как и обычно происходит, когда обременяешь себя порочными и случайными связями. *** — И как он? Мирон с недоумением смотрит на друга. — Кто? — Нос. Кто же ещё? Разумеется, много о чём Мирон захотел умолчать. И дело даже не в недоверии, просто как-то... Стыдно? Или неправильно. Хотя «неправильно» — слишком громкое слово, когда работаешь в исправительном учреждении. — А. Нормально. Дышать могу. — Да я вижу, — невесело ухмыляется Ваня, — Выбираться тебе надо. До сих пор не знаю, что тебя сюда занесло. А то так, поди, и хлопнут скоро... Мирон заинтересованно ведёт бровью. Всё же он хорошо знал Ваню. — Есть предложения куда пойти? — Вообще, да. Там новый проект намечается, может понадобиться твоя помощь. Потом выберешься, возможно, возьмут на испытательный. Ты всё ещё speak English? — Yes, sir, — впервые за эту долгую неделю от улыбки трескается ранка на носу, — Но я пока что не могу. Дела. — Будешь ждать освобождения каждого зэка, у которого преподаёшь? — фыркает Ваня. — Ага, хорошо развитое чувство ответственности. Они вскоре прощаются. Ваня так ничего и не узнал по существу, ему и не требовалось, а Мирон многое для себя понял. По крайней мере, то, что уныние потихоньку отходит на второй план.